Как выяснилось, операция уже шла полным ходом, судя по всему, она началась еще до того, как Лекса дал формальное разрешение. Задержанных свозили в тюремный двор, после чего распределяли по камерам и допросным. Дело спорилось, количество фигурантов росло с каждой минутой. На самом деле, затеряться в китайском городе европейцам было достаточно трудно, а иностранные консульские учреждения уже предусмотрительно перекрыли. К тому же, возмущенное покушением на «любимого великого полководца Лана» население города само хватало всех подряд иностранцев и сдавало патрулям. Таким образом в расставленные сети уже успело попутно угодить пару десятков хорошо потрепанных британцев, немцев, французов, португальцев и даже один поляк. Впрочем, их сразу с извинениями отпустили. Но не всех.

— Он это, на всю жизнь запомнил, суку, — сухо докладывал жилистый и смуглый, как мулат, политспец Москалев. — Даже звание и фамилию помню. Капрал Желиховский. В лагере пленных после польской войны наших собаками травил, голодом морил, измывался всячески. Ваську, дружка моего, вовсе нагайкой до смерти забил. Так что, товарищ комбриг, сами думайте. Но, к нам его нельзя, отпустят ведь. С панами мы нынче дружим.

Алексей ненадолго задумался. Задерживать поляка советская сторона не имела никакого права, а китайцы не стали бы это делать официально. Но спускать пану зверства он не собирался, потому что дико ненавидел жестокость ради жестокости.

— Я все решу.

— Спасибо, товарищ комбриг! От всего сердца и от ребят, над которыми эта сволота измывалась.

— Рано еще благодарить. Идите, работайте.

С поляком оказалось достаточно просто. Хватило короткого разговора с Чаном, пана для начала отсеяли к подозрительным лицам, а над дальнейшей его судьбой Лешка решил задуматься позже.

А потом попалась действительно значимая фигура — тот самый европеец, который не стал стрелять при покушении. Правда, по словам китайцев, он сдался сам.

— Ротмистр Мезенцев Алексей Павлович, — спокойно докладывал невысокий, плотный мужчина с абсолютно заурядным, незапоминающимся лицом. — Службу проходил в Штабе Отдельного корпуса жандармов. Пятое отделение — расследование должностных преступлений служащих корпуса жандармов, предание их суду, наблюдение за деятельностью жандармских управлений по политическому розыску и производству дознаний. Службу покинул по личным убеждениям в шестнадцатом году, сначала иммигрировал в Персию, оттуда сюда, в Китай. Здесь перебивался случайными заработками. Вы меня запомнили, не так ли, господин генерал? Уж простите, обращаюсь так по привычке. Спасибо, что не застрелили. И сразу отвечу на ваш законный вопрос. Да, участвовал в покушения на вас, но, как вы поняли, стрелять не стал. Почему? Увы, сам могу только гадать. Особой ненависти к Советской власти я не испытываю, впрочем, как и приязни. Можете удивиться, но с вашими оппонентами все обстоит точно так же. Пишите, не стал стрелять, потому что заметил в машине женщин. А сдался потому, что… потому, что сдался и все. Можно я не буду отвечать на вопросы подобного характера? Увы, сам давно сомневаюсь в своей личной мотивации. А все, что знаю по другим интересующим вас вопросам — расскажу охотно.

— Мы успеем поговорить об остальном, — заметил Алексей. — Но меня в первую очередь, все-таки интересуют вашим мотивы. Интерес объясняется просто — от ваших мотивов будет зависеть ваша судьба.

Мезенцев тяжело вздохнул.

— Хорошо. Скажем так. Согласился я на акцию из-за того, что за мной есть некие грехи, которыми фон Дюккер очень умело меня шантажировала. Увы, так случилось, что я в нетрезвом виде застрелил свою сожительницу вместе с любовником, а Екатерина Иоанновна об этом узнала. Фактически стала свидетелем. Можете проверить. Это случилось год назад и должно было попасть в полицейские сводки. Я готовил свой отъезд в Америку, но не успел. А в вас не стрелял потому, что в тот момент почувствовал себя…

Он прервался и грустно улыбнулся.

— Почувствовал себя полным ничтожеством. Не удивляйтесь, прежнюю службу я покинул тоже из-за моральных принципов. Другого ответа у меня для вас нет и не будет. А сдался… сдался потому, что умею трезво оценивать свои шансы. К тому же, моя повинная, как вы сами говорили, может повлиять на мою судьбу. А у меня есть еще планы на жизнь. И немалые.

— Хорошо, — Алексей помедлил. — Нам предстоит еще о многом общаться, но начнем с главного. На кого работала фон Дюккер? Кто отдал ей приказ устроить на меня покушение?

Мезенцев кивнул и без промедления ответил.

— Во имя своей искренней ненависти к большевикам она сотрудничала со всеми присутствующими в Китае иностранными разведками. Японцы, британцы, даже португальцы, Екатерине было все равно, лишь бы причинить хоть какой-нибудь вред красным. И лишь бы ей платили. Ее жажда наживы даже превышала ее ненависть к вам. А с идеей покушения на вас, она вышла на японцев.

— Японцев? Вы уверены? — от удивления переспросил Алексей. Признание ротмистра меняло если не все, то очень многое.

— Да, японцев, — спокойно и уверенно подтвердил бывший жандарм. — В частности, она встречалась с японским предпринимателем Сайто Сото, доверенным лицом японского военного атташе в Гуандуне. Я присутствовал на встрече и представлял ему план операции. Сото с радостью ухватился за идею. Но не стали бы платить они, она бы обратилась к британцам, к примеру. Или к американцам. Хочу уверить, господин генерал, ваша личность категорически не устраивает очень многие страны…

Глава 7

— Вы тухлые яйца тухлой черепахи, вы недостойны даже лизать зад грязному ослу… — не отрывая взгляда от контрразведчика и полицейского, сухо цедил Чан Кайши. — Вы не оправдали моего доверия, вы тупые личинки дохлой свиньи…

Дай Ли и Чжен Ян униженно согнулись и почтительно внимали своему шефу, попутно меняя на лицах все цвета радуги — от мертвенно бледного, до радикально бордового.

Алексей смотрел на все это с глубочайшим чувством удовлетворения и прекрасно понимал генерала.

Китайская сторона долго не хотела верить Мезенцеву. Но ротмистр спокойно и педантично доказал правдивость своей информации, после чего Чан сорвался.

Судя по всему, по большей части, вся эта история с бриттами и «зелеными» была состряпана только для того, чтобы подмять под себя торговлю опиумом. А сейчас, непонятно откуда всплыли япошки, а Чан, ручаясь за своих подчиненных, фактически потерял лицо перед своим «добрым другом».

В китайской действительности потеря лица порой бывала хуже смерти.

Алексей уже давно придумал, как успокоить Чана, но вмешиваться не спешил. Он исходил из простой армейской мудрости: образцово-показательная выволочка еще никогда никому не повредила, мало того, крайне полезна для поддержания личного состава в рабочем тонусе. А во-вторых, все промахи китайской стороны, как бы это странно не звучало, работали на него, убедительно доказывая, что без великого полководца Лана и советских товарищей, все затеи Чан Кайши быстро накроются медным тазом.

Чан не собирался успокаиваться, даже наоборот, все больше распалялся, его рука уже теребила застежку кобуры, Лекса начал подумывать вмешаться, дабы предотвратить смертоубийство, но тут в кабинет ворвался командир одной из «групп захвата» и радостно сообщил, что, наконец, поймали «подлую русскую змею».

Чан все-таки отвлекся, но как чуть позже выяснилось, поводов для радости было очень мало. Оказывается, Екатерина фон Дюккер пробовала сбежать, при задержании ожесточенно отстреливалась, а когда поняла, что уйти не получится, сначала убила своих детей, а потом попыталась застрелиться сама, но последний патрон дал осечку.

Выглядела остзейка жутко: в разорванном платье, с растрепанными волосами, безумными глазами и почерневшим лицом — она была похожа на настоящую ведьму.

— Ненавижу… — сосредоточенно причитала она речитативом. — Твари, твари, ненавижу мразей, быдло, нелюди…

Допросить ее не получилось, фон Дюккер только истошно выла на одной ноте и напрочь не воспринимала окружающую действительность.