— Телекс уйдет сегодня. Ответы будут в течение недели. Европейские бюрократии медлительны, но слово «Интерпол» ускоряет процесс. — Моро усмехнулся. — Иногда.

Запросы ушли. Три телекса, в Лион, Лондон и Висбаден. Запрос в Отдел идентификации ФБР, подписанный Томпсоном, с пометкой «срочный, директивный уровень». Запрос Стивенса в Военное министерство, по закрытому каналу, через шифровальный аппарат британского посольства. Составной отпечаток Чена, двадцать минуций, размножен в четырех экземплярах, подшит и тоже отправлен.

Делать нечего. Ждать до утра.

Я посмотрел на часы, потом на людей в конференц-зале. Дэйв убирал папки. Тим складывал карту музейной вентиляции. Маркус стоял у окна, глядя на Пенсильвания-авеню. Моро писал что-то в блокноте, седьмой час подряд. Стивенс сидел с закрытыми глазами, но не спал, пальцы правой руки постукивали по столу, слабый и мерный ритм.

— Джентльмены, — сказал я, — мы все голодные и злые. Пойдемте поедим.

Моро поднял голову мгновенно, как собака, услышавшая слово «гулять».

— Наконец-то разумное предложение. Двенадцать часов в самолете, три часа в лаборатории, и ни одного кусочка хлеба с утра. Только ваш чудовищный кофе. — Он захлопнул блокнот. — Куда?

— «Тедди’з», — сказал Дэйв. — На Третьей, в двух кварталах. Бар с кухней. Ничего особенного, зато быстро.

Стивенс открыл глаза.

— Подойдет. — Встал, одернул пиджак. Пиджак по-прежнему без единой складки, как будто закон гравитации не распространялся на британский крой.

Тим уже надевал куртку.

— Маркус? Идешь?

Маркус обернулся от окна. Чуть помедлил. Едва заметно, секунда, может, полторы.

— Иду.

Вышли из здания вшестером. Вечерний Вашингтон душный, влажный, небо низкое, сиреневое, закат за Капитолием. На Пенсильвания-авеню еще ходили автобусы, таксисты сигналили, газетчик у перекрестка складывал остатки вечерних выпусков «Стар» в стопку. Из «Вулворта» напротив тянуло жареным.

Моро шагал посередине группы, крутил головой, рассматривая улицу. Указал на вывеску бара «Лаки Страйк» через дорогу:

— А тот?

— Тот для конгрессменов, — сказал Тим. — Цены как в ресторане, порции как в тюрьме.

— В «Тедди’з» честнее, — подтвердил Дэйв.

«Тедди’з Тэп» угловое заведение на пересечении Третьей и Ди-стрит. Фасад темный кирпич, неоновая вывеска «Teddy’s Tap Cold Beer» над дверью, зеленоватая, с мигающей буквой «T». Окна тонированные, витринное стекло с трещиной в углу, заклеенной скотчем. На двери наклейка «Budweiser» и объявление от руки: «Вечер четверга жареные крылышки 10 центов штука».

Маркус у входа на секунду замедлил шаг. Просто привычка, а не сознательное решение. Короткая, отработанная проверка, он посмотрел на вывеску, окна, кто внутри, как смотрит бармен. Рефлекс, выработанный сотнями таких секунд перед сотнями таких дверей. Я заметил и Дэйв тоже обратил внимание. Тим нет, он уже тянул дверь на себя.

Бармен грузный мужик с бакенбардами и татуировкой на предплечье, якорь и канат, посмотрел на нашу группу. Шестеро в костюмах, один чернокожий, один в мятом твиде с газетой «Монд» под мышкой, один с осанкой, которую в Америке опознают мгновенно, видят, что это «британец». Бармен оценил и кивнул. ФБР через два квартала, он привык.

Внутри полумрак, низкий потолок, деревянные панели на стенах, затемненные лаком и табачным дымом до одинакового медового цвета. Кабинки из темного дерева, скрипучие, с потертыми красными подушками. Длинная стойка с латунной рейкой для ног. За стойкой ряд кранов: «Будвайзер», «Шлиц», «Олимпия», «Пабст». На полке позади бутылки: «Джим Бим», «Джек Дэниелс», «Катти Сарк». Телевизор в углу, маленький, «Зенит», показывал бейсбол с выключенным звуком, «Сенаторз» против кого-то, цветная картинка, размытая, с полосами.

Запах жареного лука, пивного сусла, сигаретного дыма, что-то мясное с гриля. Музыкальный автомат «Уорлитцер» у стены играл Криденс Клиаруотер: глухие гитары, стук барабанов. Народу немного, сегодня среда, а не пятница. Несколько мужчин у стойки, пара в дальней кабинке, одинокий человек с газетой и бурбоном.

Заняли угловую кабинку, самую дальнюю от двери. Шестерым было тесно, Тим подтащил стул и сел с торца. Меню написано на заляпанной картонке, напечатанной на мимеографе: бургеры 65 центов, чизбургеры — 75, картошка-фри (25), жареная рыба (80), крылышки порция доллар, луковые кольца 30 центов. Бутылка пива 35 центов, кружка с крана 25.

Моро взял меню, изучил с выражением человека, читающего приговор.

— Où est le vin? — произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Не то заведение, инспектор, — сказал Тим. — Здесь пиво и виски. Вино это в Джорджтаун, на такси, доллара четыре в один конец.

Моро вздохнул. Долго, глубоко, с таким выражением лица, будто ему сообщили о кончине близкого родственника. Потом расправил плечи, как солдат, принявший тяжелый приказ.

— Пиво, — сказал он с достоинством обреченного. — «Олимпия». По крайней мере название красивое.

Стивенс заказал то же самое. Добавил тихо, не поднимая глаз от меню:

— В Лондоне подают не лучше.

Моро бросил на него быстрый взгляд.

— Вы, британцы, вообще не разбираетесь в еде, так что молчите.

— Зато мы умеем вовремя закрывать дела, — ответил Стивенс. Без паузы, без перемены тона. Как будто ответ лежал наготове, ожидая именно этой реплики.

Шпилька. Легкая, привычная, отработанная. Я понял, что эти двое знакомы не первый год, давно и с удовольствием подкалывают друг друга.

Моро фыркнул, но не обиделся. Или обиделся, но не показал. Сложно сказать.

Официантка, молодая, блондинка, фартук в пятнах кетчупа, жвачка во рту, приняла заказ. Шесть «Олимпий», четыре бургера, два чизбургера, три порции картошки, луковые кольца. Дэйв добавил: «И крылышки, порцию на стол.»

Пиво принесли быстро, холодное, в темных бутылках с бело-красной этикеткой. Моро понюхал горлышко, поморщился и отпил. Поморщился снова. Отпил еще.

— Терпимо, — вынес вердикт. — Если не думать о «Кроненбурге».

— Не думайте, — посоветовал я.

Тим уже пил свою вторую, первая как будто испарилась.

Разговор начался с дела. Это было неизбежно.

— Итан, — сказал Моро, ставя бутылку на стол с аккуратностью человека, привыкшего к бокалам, — я должен вам кое-что рассказать. О «Призраке», не факты, а… — он подбирал английское слово, — ощущения.

— Слушаю.

— Я веду это досье с шестьдесят восьмого. Четыре года. Но знаю о нем с шестьдесят пятого. Женевское дело, я работал тогда младшим инспектором в Сюрте, меня прикомандировали к Интерполу как связного. Семь лет. И за эти семь лет я… — Моро покрутил бутылку в руках, — начал воспринимать его как личного противника. Не как дело, не как номер в реестре. Как человека. Человека, с которым я веду разговор. Он оставляет записку, я ее читаю. Я публикую запрос, он читает. Мы разговариваем через витрины и бумагу.

— Вы его романтизируете, Жан-Пьер, — сказал Стивенс. Без осуждения, просто констатировал факт.

— Возможно. Но человек, использующий философию на месте преступления, заслуживает хотя бы уважения к своему методу.

Тим, сидевший на стуле с торца, чуть не поперхнулся пивом.

— Как в кино, — сказал он. — В точности как в кино.

— Именно как в кино, Тим, — подтвердил Дэйв.

— Это же безумие. Зачем? Зачем рисковать? Записка это потраченное время, это улика. Почерк, бумага и чернила. Зачем?

Моро серьезно посмотрел на Тима. Усы дрогнули.

— Затем что он хочет, чтобы его читали. Интересовались. Восхищались.

За столом настала тишина. «Уорлитцер» переключился, теперь послышался Джонни Кэш, низкий голос, гитара.

— Такой у него профиль, — сказал я негромко. — Нарциссическая потребность в признании. «Призрак» не крадет ради денег, он крадет, чтобы доказать свою значимость. Записки это послание. «Смотрите, что я сделал. Оцените.»