Кэти бросила сумочку на стул. Открыла холодильник.

— Пиво или вода?

— Вода.

Она налила воду из-под крана в стакан, протянула мне. Себе достала бутылку «Шлиц», открыла об край стола привычным движением, крышка звякнула о пол. Сделала глоток, прислонилась к дверному косяку.

Мы стояли в маленькой кухне, в полутьме, при свете уличного фонаря из окна. Желтые полосы на стене, тень оконной рамы.

Кэти смотрела на меня. В упор, без игры, без кокетства. Зеленые глаза, веснушки, рыжая прядь выбилась из хвоста.

— Можешь не рассказывать, — сказала она. — Не хочу знать, кто ты и чем занимаешься. Не хочу телефонных номеров и обещаний. Завтра ты уйдешь, и все.

Я поставил стакан на стол. Шагнул к ней. Она не отступила. Положила бутылку на прилавок, не глядя.

Поцелуй. Медленный. На ее губах остался вкус пива и мяты. Руки легли мне на грудь, потом скользнули на плечи, стянули пиджак.

Пиджак упал на пол, мягко, беззвучно. Ее пальцы расстегивали пуговицы рубашки, один за другим, быстро и точно, точно также, как она расставляла стаканы за стойкой.

Моя рука обхватила ее поясницу. Теплая кожа под блузкой, гладкая, живая. Она прижалась ближе.

Все напряжение последних двух недель, недосып, кофе, телексы, пустые ответы, давление Кэмпбелла, фотография Коннора, молчащий телефон в пустой квартире, все это отступило, как отлив, и осталось только тепло, близость, запах ее волос, аромат цитрусового шампуня и табачного дыма из бара.

Она потянула меня за руку. Через гостиную, мимо стопки учебников и плаката Хендрикса, в спальню. Маленькая комната, кровать у стены, покрывало цветное, лоскутное, подушки. На тумбочке будильник «Уэстклокс», книга с загнутым углом страницы.

Кэти повернулась ко мне. Расстегнула блузку, двинула плечами, ткань соскользнула. Серебряная цепочка на шее блеснула в свете фонаря из окна. Веснушки рассыпаны по плечам и ключицам, как звезды на карте.

Я обнял ее. Она обхватила меня руками, прижалась вплотную, я ощутил ее горячее дыхание на шее.

Мы разделись и упали на кровать. Лоскутное покрывало сбилось. Пружины скрипнули.

Ее ноги обвились вокруг моих бедер. Ногти впились в спину, не больно, но ощутимо, как напоминание: ты здесь, ты живой, ты не призрак.

Я чувствовал каждый дюйм ее тела, теплого, гибкого, настоящего. Движения, ритм, дыхание, все быстрее, ее стон, приглушенный, глубокий, лицо запрокинуто, глаза закрыты, рыжие волосы разметались по подушке. Я уткнулся лицом в ее шею, вдохнул запах кожи, пота, жизни. Мир сузился до этой комнаты, этой кровати, этой женщины.

Потом тишина. Мы дышали все медленнее. Потолок белый, по нему пробегали тени от фар автомобилей. Ее голова на моем плече, рыжие волосы щекочут подбородок. За окном далекий гудок баржи на канале. Фонарь бросал полосы на стену.

Кэти заснула первой. Дыхание стало ровным и глубоким. Легкая ручка лежала у меня на груди.

Я лежал и смотрел в потолок. Тишина. Покой. Первый раз за две недели в голове не вертелись отпечатки, спектрограммы, фамилии, телексные коды.

Заснул.

Будильник «Уэстклокс» на тумбочке показывал четыре часа. Раннее утро. За окном серый свет, рассвет еще не наступил, но темнота уже отступала, размывалась.

Я лежал на спине. Кэти рядом, на боку, лицом к стене, дышала ровно. Лоскутное покрывало сбилось к ногам. Рыжие волосы на подушке, плечо с веснушками, изгиб спины и бедер.

Осторожно сел. Кровать скрипнула. Кэти не шевельнулась.

Оделся в тишине. Рубашка, брюки, носки и туфли. Пиджак подобрал с пола в гостиной.

На кухонном столе нашел блокнот, раскрытый на странице с конспектом лекции, «Социальная стратификация по Веберу», аккуратный мелкий почерк. Вырвал чистую страницу. На столе карандаш, короткий, синий, со следами зубов на конце. Написал:

«Спасибо. Удачи с социологией.»

Положил записку рядом с учебником. Постоял секунду. Тишина в квартире: тиканье часов на тумбочке, гул холодильника, далекий шум машины за окном.

Вышел. Закрыл дверь осторожно, без щелчка. Спустился по скрипучей лестнице, открыл входную дверь.

Улица. Четыре пятнадцать утра. Вашингтон еще не проснулся.

Воздух прохладный, свежий, не похожий на вчерашнюю духоту. Ночь вымыла город, сняла пыль и жар. Тридцать четвертая улица в Джорджтауне, тихая, кирпичные тротуары, каштаны, чугунные фонари. Окна темные. Кое-где на порогах бутылки с молоком, оставленные молочником, белые, стеклянные, с картонными крышечками.

На перекрестке с М-стрит проехал городской автобус, «Дженерал Моторс Нью Лук», бело-зеленый, с номером маршрута на лобовом стекле. Почти пустой, два-три пассажира, силуэты за тонированными окнами.

Я шел на восток, к Дюпон-серкл. Полмили пешком. Шаги звучали отчетливо на пустых тротуарах. Мимо витрин, закрытых решетками: книжный магазин, антикварная лавка, итальянский ресторан с красно-белым тентом.

На Висконсин-авеню промчался фургон «Вашингтон Пост» с пачками утренних газет, грузчик выбрасывал связки у газетных киосков, не останавливаясь. Бумажный шлепок на асфальт, фургон дальше.

Дома. Поднялся на третий этаж. Квартира та же: чемодан в прихожей, немытая чашка в раковине, тишина. Но что-то изменилось. Не в квартире. Во мне. В голове стало чище. Яснее.

Душ. Горячая вода, пар на зеркале. Бритье, лезвие «Жиллет Супер Блю» скользило по щекам, белая пена в раковине. Чистая рубашка, белая, из верхнего ящика комода. Галстук, темно-серый, без узора. Брюки. Туфли.

Кофе. Насыпал молотый «Максвелл Хаус» в перколятор, поставил на плиту. Газовая горелка щелкнула, голубое пламя. Через пять минут кофе забулькал, коричневая жидкость поднималась в стеклянную крышку-перколятор и опускалась обратно. Налил в чашку, ту самую, немытую, сполоснув ее быстро под краном. Выпил стоя, у окна.

За окном просыпался Вашингтон. Первые машины на Дюпон-серкл, утренние бегуны в парке, женщина с коляской. Небо светлело, бледно-голубое, без облаков. День обещал жару, но пока воздух держал утреннюю свежесть.

Пять двадцать. Пора.

Взял чемодан. Проверил паспорт, бумажник, служебное удостоверение, командировочные документы, папка с материалами дела. Ключи от квартиры в карман. Огляделся. Диван, кресло, книжная полка, телефон на журнальном столике. Пустая квартира, в которой никто не ждет.

Вышел. Запер дверь.

Спустился на улицу, сел в «Форд». Двигатель завелся со второго поворота ключа, как обычно. Выехал на Массачусетс-авеню, на запад, к «Даллес Эксесс Роуд». Тридцать миль до аэропорта. Вчерашняя дорога, прямая, пустая в этот час. Виргинские холмы зеленели по обе стороны, утреннее солнце висело низко над горизонтом, золотое, слепящее. Я опустил козырек.

Радио молчало. Я не включал его.

Окна открыты, ветер бил в лицо, теплый и свежий. Дорога стелилась под капот, ровная, серая, длинная. Впереди аэропорт Даллес, рейс в семь утра.

Стрелка спидометра застыла на отметке в шестидесят миль. Я держал руль обеими руками и смотрел на дорогу.

В аэропорту Даллеса я был в шесть утра. Парковка полупустая, только несколько десятков машин у главного терминала.

Я оставил «Форд» на дальней стоянке, секция Е, ряд четвертый, записал номер места в блокнот. Ключи от машины засунул в конверт, подписал «Дэйв Паркер, четвертый этаж», опустил в почтовый ящик ФБР в здании терминала. Дэйв заберет машину вечером.

Терминал Даллеса в раннее утро, почти безлюдный, казался еще больше, чем обычно. Потолок парил на высоте тридцати с лишним футов, бетонная консольная крыша, спроектированная Сааринненом, выгибалась плавной волной, как крыло самолета.

Мрамор пола сиял под флуоресцентными лампами. Шаги отдавались гулко. Пахло кофе и чистящим средством, уборщик в синем комбинезоне проходил вдоль стеклянных стен с широкой шваброй.

У стойки «Пан Ам» стояла одна пассажирка, женщина в бежевом костюме с чемоданом «Луи Виттон». Я встал за ней.

Стойка регистрации, длинная, полированная, с логотипом «Пан Ам» на стене: голубой земной шар. Под ним золотые буквы: «Pan American World Airways.» Агент в голубой униформе, молодая, улыбчивая, в пилотке с золотой кокардой.