— Кофе, пожалуйста.

Она налила из термоса в фарфоровую чашку. Фарфор, не бумага и не пластик. «Пан Ам» подавала напитки в настоящей посуде с логотипом, голубой шар на белом фоне. Блюдце, ложка, пакетик сахара и маленький кувшинчик сливок.

Я пил кофе, перелистывая «Вашингтон Пост». Передовица об Уотергейте, интервью с сенатором Бейкером, прогноз погоды, спортивный раздел.

Нормальная утренняя газета, нормальный утренний ритуал, только все происходило на высоте тридцати пяти тысяч футов, над Атлантическим океаном, в алюминиевой трубе весом в триста пятьдесят тонн, летящей со скоростью пятьсот шестьдесят миль в час.

Через полтора часа после вылета подали завтрак. Поднос с разделенными отсеками: яичница-болтунья, две полоски бекона, тост, масло в фольговом пакетике, джем, апельсиновый сок в стеклянном стаканчике. Нож и вилка металлические, не пластиковые. Салфетка тканевая, белая, с вышитым логотипом.

Я съел завтрак и убрал поднос. Поднял спинку кресла, закрыл глаза.

Перелет Даллес — Хитроу составил семь часов. Время пролетело между сном и бумагами.

Спал урывками, по двадцать-тридцать минут, просыпаясь от изменения шума двигателей или от прохода стюардессы с тележкой. В промежутках достал из портфеля папку дела, перечитывал досье Хааса, составленное Стивенсом перед отъездом: адрес фабрики «Хаас Индустри» в промышленной зоне Биршталь, адрес жилого дома на Ауберштрассе, описание бункерного хранилища.

Рисовал схемы в блокноте, стрелки, связи: Коннор — Риттер — адвокат — Хаас. Четыре звена цепи. Разорвать можно в любом месте.

Сосед у окна спал, книга раскрыта на груди, очки сползли на нос. Среднее кресло по-прежнему пустовало, маленькая роскошь августовского рейса, не все места заполнены.

За иллюминаторами постепенно менялось освещение. Вылетели на рассвете, летели навстречу солнцу, и день укорачивался с каждой минутой. Часы показывали полдень по вашингтонскому времени, но в Лондоне уже пять вечера. Пять часов разницы. Тело не понимало, день сейчас или ночь, и протестовало тупой головной болью в висках.

Около двух по вашингтонскому времени самолет начал снижение. Капитан объявил по трансляции: «Леди и джентльмены, мы начинаем снижение к аэропорту Лондон-Хитроу. Местное время семь часов вечера. Температура за бортом шестьдесят один градус по Фаренгейту, облачно, возможен дождь. Благодарим вас за то, что летите „Пан Ам“.»

Шестьдесят один градус. После девяноста двух в Вашингтоне, почти прохлада.

Самолет прошел сквозь облака, серую плотную пелену, и внизу открылась Англия. Темная в наступающих сумерках. Зеленая, расчерченная на маленькие квадраты полей, с крошечными деревнями и извилистыми дорогами. Все компактное, аккуратное, словно кто-то уложил пейзаж в коробку и перевязал живыми изгородями. Темза блеснула вдалеке, свинцовая лента среди зелени.

Хитроу. Посадка мягкая, мы ощутили толчок, затем раздался рев реверса, и пошло торможение. Самолет зарулил к терминалу, длинному, приземистому зданию.

Это другой мир, тут левостороннее движение даже на рулежных дорожках, красные двухэтажные автобусы у служебного входа, флаг Великобритании на мачте.

Транзитная зона. Пересадка в Хитроу не требовала прохождения британского паспортного контроля, если оставаться в международной зоне.

Я вышел из самолета через телескопический трап, прошел по длинному коридору с низким потолком и ковровым покрытием, мимо магазинов беспошлинной торговли: виски «Джонни Уокер», шоколад «Кэдбери», трубочный табак «Данхилл», духи в стеклянных витринах.

До следующего рейса четыре часа. «Пан Ам 112», Лондон — Цюрих, вылет в двадцать три тридцать вечера по лондонскому, посадка через выход тридцать два.

Нашел телефон-автомат, красную будку «Дженерал Пост Офис», стоявшую в углу транзитного зала. Снял трубку, тяжелую, бакелитовую. Опустил в щель шестипенсовую монету, одолженную у стюардессы при выходе. Набрал номер, продиктованный Стивенсом: лондонский офис Скотленд-Ярда, прямая линия отдела художественных краж.

Четыре гудка. Щелчок.

— Отдел искусства и антиквариата, Скотленд-Ярд. — Женский голос, деловой, с лондонским акцентом.

— Агент Итан Митчелл, ФБР. Инспектор Стивенс оставил сообщение для меня?

— Одну минуту.

Пауза. Шорох бумаг.

— Да, мистер Митчелл. Инспектор Стивенс передает: контактное лицо в Берне подтверждено. Инспектор Бруннер ждет вас завтра утром в здании федеральной полиции на Нюшеленштрассе, девять. — Пауза. — Инспектор Моро прибывает в Женеву сегодня вечером, рейс «Свиссэр» из Нью-Йорка. Встреча в Берне в девять утра, все трое.

— Понял. Передайте Стивенсу благодарность.

— Будет сделано. Удачи, мистер Митчелл.

Повесил трубку.

Четыре часа в Хитроу. Я сел в транзитном зале, в кресле у окна с видом на летное поле.

Самолеты взлетали и садились каждые две-три минуты: «Бритиш Эйрвейз» «Трайдент» с красно-синим хвостом, «Люфтганза» 707 с желтым журавлем, «Эр Франс 'Каравелла» с двигателями на хвосте, «Алиталия» DC-8, белый с зеленой полосой. Международный аэропорт, перекресток мира.

Купил сэндвич с ветчиной и чашку чая в буфете. Чай крепкий, горячий, с молоком, поданный без вопросов, по-английски. Сэндвич на белом хлебе, тонкий, с обрезанными корками, половинка, завернутая в вощеную бумагу. Один фунт десять пенсов за все.

Ел, смотрел в окно и думал. Не о деле. О том, что я в Англии. Впервые.

Для Итана Митчелла это первый международный перелет. Все здесь другое: акценты, запахи, размер порций, форма розеток, надписи на указателях. «Way Out» вместо «Exit». «Lift» вместо «Elevator». «Queue Here» вместо «Line Forms Here».

В двадцать два сорок объявили посадку на «Пан Ам 112».

Самолет на Цюрих не 747. Боинг 707, четырехмоторный, узкофюзеляжный, старший брат нынешнего поколения реактивных лайнеров. Белый с синей полосой «Пан Ам», название «Клиппер Эклипс» под кабиной. Меньше, теснее, громче, чем 747, но для двухчасового перелета через Ла-Манш и через Францию больше не требовалось.

Салон на сто пятьдесят мест, три кресла слева, три справа, проход посередине. Расстояние между рядами меньше, чем на 747, но все еще терпимо, фута три. Кресла бежевые, тканевые, подголовники с белыми салфетками. Иллюминаторы маленькие, круглые.

Мое место, 14А, у окна. На этот раз я выбрал окно. Хотел видеть, хоть и в темноте.

Взлет. Хитроу остался внизу, растворился в ночной мгле. Самолет лег на юго-восточный курс. Мы пересекли Ла-Манш. Франция проплывала внизу, но я почти ничего не видел. Парижа тоже нет, маршрут обходил город с севера.

Стюардесса предложила напитки. Я взял воду. Достал блокнот, записал план на завтра. Много работы.

Через час с небольшим самолет начал снижаться. Облака расступились.

Швейцария.

Город Цюрих на северном берегу, плотная застройка старого центра, мосты через реку Лиммат, вокзальная площадь. Все компактное, плотное, не похожее на расползшийся Вашингтон с пригородами на двадцать миль в каждую сторону.

Аэропорт Цюрих-Клотен. Небольшой, современный, стеклянные стены, плоская крыша. Посадка в два утра местного времени, на десять минут позже расписания. Двигатели затихли. Стюардесса: «Леди и джентльмены, добро пожаловать в Цюрих. Местное время два часа часов двадцать минут. Температура двадцать один градус Цельсия.»

Двадцать один по Цельсию. Я перевел в уме, это около около семидесяти по Фаренгейту. После вашингтонских девяноста с лишним, блаженная прохлада.

Телескопический трап. Длинный коридор. Паспортный контроль.

Швейцарский пограничник, молодой, в серо-зеленой форме с красным кантонным гербом на рукаве. Лицо спокойное, ни улыбки, ни враждебности.

Взял паспорт, раскрыл, посмотрел на фотографию, на меня, обратно на фотографию. Перевернул страницу. Штамп «DEPARTED USA». Перевернул еще. Чистые страницы, ни одной визы, паспорт новенький.

— Цель визита? — по-английски, с мягким немецко-швейцарским акцентом.

— Деловая поездка.