Сона облегченно вздохнула и, в свою очередь, обняла подругу, оберегая ее от новых неосторожных шагов в музыкальном зале.

Воцарилось молчание, во время которого Илеа, казалось, обдумывала то, что собиралась сказать; манера, обычно столь мало ей свойственная.

– Кстати, а ты никогда не задумывалась, что сейчас стало с твоим отцом?

Сона шумно сглотнула и выпрямилась, ее охватила внезапная дрожь.

– Какой в этом смысл?

Илеа, смотревшая на нее с серьезным видом, приподняла бровь.

– Только не говори мне, что ты никогда о нем не думаешь. Что он сейчас делает, как изменился за это время?

Тотчас Сона почувствовала, как в ее охваченной смятением душе просыпаются воспоминания, которые в течение долгих девяти лет она старалась спрятать в самом дальнем уголке своей памяти: отец, их милый дом, вечный беспорядок, царивший повсюду, вечера, которые они проводили за починкой инструментов… Больше всего ей нравилось наблюдать, как мастер вдыхает жизнь в свои творения.

– Я часто представляю родителей в самых обычных ситуациях: как они обедают или спорят из-за плохих оценок моего младшего брата Эвона. Так мне кажется, будто я с ними не расставалась.

Сона сделала вид, что ничего не слышала.

– Ты помнишь тот день, когда Настоятельницы пришли за тобой? Кажется, в мою дверь постучала мать Эрза. Я услышала свое самое первое пророчество за три дня до этого и еще не успела никому рассказать. Честно говоря, думаю, я и сама тогда не поняла, что это было, но разве от Хранительниц может что-то укрыться! И кто бы в те времена мог подумать, что мы встретимся здесь в наши семнадцать лет?

Конечно же, Сона не забыла предсказание, услышанное в первый раз. И даже если малышка могла подумать, будто бы видение касается ее собственного будущего, то она тотчас же вспомнила бы, что никто в Сольваре, да и во всех Семи Королевствах, не может провидеть собственную судьбу, в том числе и Кружевницы.

Днем позже прорицание привело Настоятельниц на порог ее дома. Воспоминание об этом моменте не раз посещало Сону в ночных кошмарах, но одно лицо тогда запомнилось ей особо – это был образ матери Вуайя. Она являлась хранительницей предсказаний, возглавляла Атриум и лично следила за каждой судьбой, которая появлялась в Мелодиуме. Именно благодаря этому она и узнавала о той великой чести, которая выпадала каждой Сестре. Сона всегда чувствовала особую связь с этой женщиной. Конечно, та не могла заменить ей мать, которую девочка потеряла еще в раннем детстве, но само ее присутствие в Атриуме служило Кружевнице источником утешения. Как и брошь, полученная от нее в подарок.

– Хотела бы я знать, что со мной будет в двадцать пять лет, когда Дар иссякнет. Чем я буду заниматься? Точно не стану Настоятельницей! Очень жаль, что Кружевницам не дано узнать собственное будущее, мне бы хотелось иметь хоть какое-то представление о том, что со мной случится после всего этого…

Девушка стояла, скрестив руки, и время от времени перелистывала страницы нот, сложенных на пюпитрах в углу комнаты. В ее голосе послышалась нежность, выдававшая самые потаенные мысли.

Со временем Сона поняла, что стать Кружевницей, получить частицу божественной души – действительно величайшая честь. Любой родитель желает подобной судьбы для своей дочери. Гуляя в садах Атриума, она не раз видела Смертных, склонявшихся у величественных ворот здания в молитве. Мать Эрза объяснила ей, что, если в семье рождается девочка, малышку приносят к подножию святилища и молят Соль даровать их чаду свой великий Дар. Совершали ли подобный обряд и родители Соны? Она не знала.

– Илеа, прекрати! Будущее священно. Скоро сюда пожалует король. Не нужно всё портить бессмысленными рассуждениями.

Прибытие короля вместе с его советниками Маэстро и тщательно отобранными представителями знати означало открытие Семилетних Празднеств, начинавшихся в первый день осени. Эти высокопоставленные особы сначала посетят святилище, затем смогут увидеть, как самые старшие из Кружевниц выполняют свое ремесло, а именно в течение долгих часов плетут кружево мелодий. Эта перспектива пугала Сону больше, чем ей самой хотелось бы верить. Сможет ли она достойно справиться со своей священной миссией?

Нежный голос Ориэль из соседнего зала вывел девушку из задумчивости. Вероятно, мать Эдит корила ту за незнание истории музыки.

– Не понимаю, что в этом такого… – заявила Илеа.

Сона почувствовала, как ее мышцы напряглись подобно струнам на скрипке, которые вот-вот лопнут. Она сделала глубокий вдох, наполняя легкие свежим воздухом Атриума и пытаясь унять раздражение.

– Всегда ты так. Вот и сегодня ночью: ты заставила меня рисковать понапрасну, утащив мою брошь! «Я даю обет забыть свое прошлое Смертной и предаю себя в руки божественной судьбы». Мы обе принесли клятву и согласились пойти навстречу славному будущему. Мы обязались довести эту миссию до конца. Если ты не хочешь с честью исполнять свои обязанности, оставь в покое тех, кто этого желает.

Ее слова звучали фальшиво, и Сона знала, что Илеа это чувствует. Это был всего лишь набор банальностей, которые юная Кружевница беспрестанно прокручивала в голове в надежде обрести смысл. Верила ли она в них когда-нибудь?

– Не может быть, чтобы ты действительно забыла, кто ты такая на самом деле.

Сона выпрямилась и внимательно посмотрела вокруг. Они по-прежнему были одни. Или почти одни. Инструменты замерли, на редкость притихшие. Ни малейший ветерок не выдувал ноты на флейте и не заставлял дрожать клавиши рояля.

Почему же Соне стало внезапно не хватать воздуха? Ей показалось, будто пространство сжимается вокруг нее, вынуждая чувствовать себя пленницей, которая едва дышит.

С поспешностью она схватила ноты, лежавшие на пюпитре. Листы выскользнули из рук и рассыпались по полу.

– Я не понимаю, почему ты так поступаешь.

Илеа больше не хмурилась, но побледнела так, словно на нее пахнуло холодом самой морозной зимы. Она подбежала к Соне, схватила за плечи и впилась в нее взглядом. Ее зеленые глаза потемнели как никогда. Несмотря на внешнее спокойствие, Кружевница испытывала внутреннюю ненависть к положению, в котором они оказались, тогда как Сона старательно его игнорировала. Почему она не могла испытывать признательность к Атриуму, как ее подруга и другие Сестры? Ведь она имела всё, чтобы быть счастливой.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – сухо сказала Сона в надежде пресечь мятеж в этой неспокойной душе.

Илеа скривилась. Она судорожно ухватилась за шелковистые складки форменного наряда Кружевницы. Это платье невыразительного цвета облегало стройную фигуру и обычно подчеркивало ее природную грацию. Но сейчас изящные воланы колыхались, выдавая дрожание рук.

– Ты ведешь себя как образцовая Кружевница, погруженная в молитвы и безукоризненно исполняющая мелодии.

Ее слова эхом отдались в ушах Соны и прозвучали подобно пощечине. Ну нет, она не позволит подруге всё разрушить в один миг, нарушить махом столько принципов, усомниться в необходимости всех этих лет самоотверженного служения.

Сона хотела было что-то сказать, но передумала. Она подняла последние листы рассыпавшихся нот и выпрямилась, не произнеся ни слова.

– Каждая твоя фраза звучит так, будто тебя дергают за ниточки, как сломанную марионетку. Ты делаешь вид, что всё в порядке. Но я-то знаю, что на самом деле происходит там, внутри.

И вытянутый палец ткнулся подруге прямо в грудь, указывая на сердце. Оно бешено стучало… слишком быстро и слишком громко. Стиснув зубы, Сона покачала головой. Слова Илеа казались неискренними, но ранили наподобие раскаленных стрел, впивавшихся в плоть, причиняя невероятную боль ее душе.

Девушка невольно отступила. Ноги едва держали ее, словно подкашиваясь от остроты этих пронзительных истин.

– Прекрати отрицать свое истинное «я», Сона. Отрекаясь от прошлого и поступая так, словно твоя жизнь началась, лишь когда ты переступила порог Атриума, ты всё равно не сможешь уничтожить свою подлинную личность.