— А! Да это ж доктор! Здравствуйте, дорогой товарищ.

— Меня зовут Петров, Иван Павлович.

— Павлова… Маша!

— А я — Павлова Даша.

— Ого! Да вы сестры, что ли?

— Погодки

— То-то я и смотрю — похожи, — рассмеялся доктор. — В гости едете?

— Нет, на учебу, — смуглявая — Маша — по всему, была старшей. — В сельхозтехникум. От нашей сельхозартели. Я на агронома учусь.

— А я — на зоотехника!

— Молодцы какие! А что девчонки, не подскажете, хорошие духи в Нижнем можно купить? Но, чтоб не очень дорого. Супруге в подарок.

— Так вы ж, говорят, из Москвы? Уж там-то духов…

А девушки-то не дуры, ага!

— Хочется, знаете, чего-нибудь местного.

— Тогда саратовские берите, — посоветовала младшая, Даша. — Они хорошие и недорогие.

— А вы какими пользуетесь?

— «Ландышем»! Одни на двоих берем.

— Да вы понюхайте!

Действительно… ландыш.

Старшеклассницу Анечку доктор обнаружил в салоне. Та сидела на диванчике и читала книжку — тоненькую изрядно затертую брошюрку в яркой красно-желтой обложке с к каким-то жутким рисунком, на котором то ли кого-то резали ножом, то ли душили, то ли вешали.

— Ого! — присев рядом, Иван Павлович вскинул глаза. — Нат Пинкертон! «Красное лицо». Нравится?

— Ну, так… От нечего делать почитать можно, — девушка застенчиво улыбнулась. — Тут у богатого пивовара в Нью-Йорке похитили и убивали дочь! Представляете, страсти какие? И вот, за дело берется сам Нат Пинкертон. Привлекает подружку убитой, фальшивые драгоценности… А дальше я пока не дочитала.

— Понятно!

Девушка застенчиво улыбнулась. Узкое бледное личико, веснушки, большие круглые очки в тонкой металлической оправе, синяя блузка с бантом, светлые косички с голубыми атласными ленточками. С виду — вполне серьезная барышня.

— Я — Иван Павлович Петров, доктор.

— Я знаю, — ярко блеснули очки. — Вы карантин объявляли.

— Не я, — мягко возразил доктор. — Капитан. Но — с моей подачи.

— Так это же все равно! — рассмеялась девочка. — Я — Самохватова Аня. В школе имени Третьего Интернационала учусь. У нас, в Нижнем.

— Домой, значит?

— Домо-ой… Повезло с пароходом!

— Что же вы, одна едете?

— Одна, — Аня развела руками. — Мы целой толпой в Рыбинск ездили. Ну, от школы, на Волжский комсомольский слет! А я приболела и на две недели слегла… Скарлатина!

— О! С этой болезнью не шутят.

— Так и меня сразу в госпиталь… — на тонких губах девушки неожиданно заиграла улыбка. — Там я к Пинкертону и пристрастилась… Много чего прочла. Интересно! Здесь вот — «Красное лицо». Еще говорят, «Воскресший покойник» был… Да вот не найду что-то.

— Так «Покойник»-то у меня! — рассмеялся Иван Павлович. — Кстати, я уже прочел. Там про схватку Пинкертона с безжалостным убийцей Рыжим Биллом! Кстати, хотите, так вам принесу?

— Ой! Хорошо бы!

— Анечка, вы где ужинаете?

— В третьем классе, в столовке. Там такие котлеты вкусные дают! И щи.

— Не забижают? Одну-то…

— Ну что вы! — Анечка фыркнула. — Парни-то все свои — рабочий класс!

— Поди, и вы из рабочих?

— Да! Папенька — токарь, а матушка — табельщица. А старший брат… Он на Сормовской верфи — бригадир!

Сказав, девчушка тряхнула косичками и с гордостью расправила плечи.

— Славно! — покивал доктор. — Поди, подарки вам дарит? Ну там, пудру, помаду… духи…

— Матушка говорит, помаду мне еще рано, — строгим голосом заметила Аня. — А духи я люблю. Особенно — «Сирень». У меня и сейчас полфлакончика есть… Знаете, веточка такая на этикетке.

Та-ак…

— Анечка… А вы с бывшим беспризорником Морозовым Михаилом, случайно, не знакомились? — доктор потер переносицу.

— С Мишкой, что ли? — улыбнулась девчонка. — Ну да. Такой он… неотесанный… и политически неграмотный, да! Но, я его просвещала. Устав комсомола читала, чтоб запомнил. И по истории кое-что… Мне кажется, он уже начал понимать, чем большевики от меньшевиков отличаются! И кто такие Аксельрод, Плеханов, Мартов… Но, все же…

Анечка вдруг замялась и замолчала.

— Что-что? — вскинул голову доктор.

— Все ж он меня начала избегать! — поправив очки, девушка скорбно поджала губы. — Увидит, и сразу куда-то убежит. Мол, по делам…

— И вы написали ему записку!

— Не-ет! — свернув стеклами очков, удивленно возразила Анечка. — Никакой записки я ему не писала. Вот еще!

— Не писали, значит…

— Да говорю же! Ой… Иван Павлович… А можно вас спросить? Медицине трудно учиться?

— А? Что? Ах… — доктор поспешно улыбнулся. — Ах, медицине… Ну-у, как вам сказать… Биологию хорошо знать надо, химию…

— Я — хорошо!

— Так вы что же, в медицинский поступать собираетесь?

— Да! — твердо заявила девчушка. — Я в тифозном бараке практику проходила. От школы.

Иван Павлович лишь руками развел:

— Ну, коли так…

— Товарищ доктор! Можно сказать? — юная собеседница сделал важное лицо.

Оставалось только кивнуть:

— Ну… говорите.

— Вот, был объявлен карантин… А ведь за ним плохо следили! Пассажиры туда-сюда шастали, общались…

Одна-ако! Вот уж чего-чего, а замечаний от пассажиров по поводу несоблюдения карантинных норм, доктор никак не ожидал! А вот — поди ж ты…

— Нет, я видела, ваш коллега… не знаю, как его звать… третьего дня бегал по палубе, что-то там вытряхивал…

— Книжки обсуждаете? — в салон неожиданно заглянула Леночка. — О! Нат Пинкертон! А мне Шерлок Холмс больше нравится.

Анечка растянула губы:

— Я Конан-Дойля тоже люблю… Просто здесь Пинкертон попался. Иван Павлович! Так вы мне «Покойника»-то принесете?

— Кого-кого? — вздрогнув, журналиста округлила глаза.

— «Воскресшего покойника», — понимаясь, пояснил доктор. — Тоже про Пинкертона. Сейчас принесу.

— Иван Палыч! — на палубе коллегу перехватил Ланской. — Хочу напомнить — нынче твоя очередь делать обход.

— Ах, да, да зайду… — доктор рассеянно поморгал. — Сейчас, саквояж прихвачу только…

Больные с подозрением на брюшной тиф. Трюмный машинист Резников и два сменных кочегара. За которых нынче пахали простые рабочие парни из Спасска и Рыбинска. Ну, а что было делать-то?

Брюшной тиф в средне-тяжелой стадии. Вместо стационарас полным набором лечебных мероприятий — корабельный лазарет-изолятор. Оральная регидрация, щадящая диета, симптоматические средства — жаропонижающие и спазмолитики. Обильно питье и полужидкая пища с достаточным количеством калорий. Супы, бульоны, молочные продукты, каши, паровые котлеты, овощные пюре… Электролиты, коллоидные растворы… хлорид ртути, сулема…

И строгий постельный режим… который тут не очень-то соблюдался…

— Играете? — осмотрев больных, доктор кивнул на засаленную колоду карт на столике.

— А что еще делать-то? — потянулся машинист Резников, длинный костлявый блондин лет сорока. — Тут либо карты, либо пялься в иллюминатор… Хорошо — на палубу выходит, интересно иногда бывает на людей посмотреть.

— Хм… — убрав стетоскоп, доктор поднял глаза. — И кого же вы там видели? Место- то такое… Тут и не гуляет никто!

— Да вот, третьего дня, коллега ваш пробегал, Петр Савельевич, — припомнило Резников. — Я уж думал — к нам, а он — мимо. Где-то под вечер уже. Темнело, а фонари еще не включили. Что-то такое нес… не помню только, что…

— Нес, говорите? Ага-а…

Ланской. Третьего дня. Под вечер. Как сказала Аня — «что-то вытряхивал»! Так, может, не вытряхивал, а выбрасывал? Что ж, подозреваем всех! И Петра Савельича — тоже.

В столовой третьего класса на ужин давали скоромную солянку, яичницу и жареного леща с редиской, заправленной маслом. Анечка сидела в дальнем углу, пила чай с коржиком и о чем-то болтала с Якименко и Трегубовичем.

— Ну, вот… И тогда доктор Уотсен ему и говорит…

Доктор присел рядом:

— Всей честнОй компании — приятного аппетита!