В пробитые в обороне бреши хлынули кавалерийские дивизии. С начала позиционной войны они стояли без дела, что вызывало недовольство офицеров и солдат. Они рвались в бой. Разгромить супостата, покрыть себя славой, заработать чины и ордена… И вот наступил их час. Кавалеристы сбивали заслоны на дорогах, захватывали села и города, неудержимым потоком катясь к границе Российской империи. На десятый день они вышли к ней во многих местах и остановились, ожидая пехоту — таков был приказ. Часть кавалерийских дивизий блокировала отход немецких частей. Те с этим промедлили — не было приказа. Его привезли на аэропланах, но слишком поздно — четыре немецких корпуса оказалась в котлах. Пока немцы телились, русская пехота замкнула внутренние кольца окружения. Подтянулась артиллерия, которая стала гвоздить тевтонов. Те пытались отвечать, но быстро остались без снарядов. Подвоза не было. О создании воздушного моста, как под Сталинградом, говорить не приходилось — не та техника. Сопротивлялись немцы недолго. Для начала попытались прорваться, но с этим не задалось. Наступать по заснеженным полям на пулеметы и шрапнель? Энтузиасты кончились быстро. В котлах тоже не засиделись — мороз, холод, боеприпасов нет, да и жрать нечего. Для начала немцы съели лошадей, только тех хватило ненадолго. Грабить население? Так его из прифронтовой полосы немцы выселили. В конце марта окруженные части стали сдаваться. В плен попало сто тридцать тысяч германских солдат офицеров — больше, чем под Сталинградом…
Результаты наступления воодушевили страну. Менее чем за месяц русская армия освободила захваченные белорусские земли, понеся при этом скромные по местным меркам потери. Около ста тысяч русских солдат и офицеров сложили головы, раненых было втрое больше. Но зато немцы потеряли около миллиона, включая попавших в плен. Через неделю после начала наступления в Белоруссии нанесли удары Северный и Южные фронты. Там разгрома не получилось (не было своего Брусилова), но врага потеснили основательно. Кое-где русские части вышли на государственную границу. Германская империя зашаталась. Ее окончательный разгром стал делом времени, и это прекрасно осознали в Европе.
Помимо военного поражения Германия получила политическое. Наступавшие русские войска освободили лагеря военнопленных. Открывшаяся там картина ужасала. Продуваемые ветрами бараки, похожие на скелетов узники в лохмотьях, штабеля трупов на территории… Из-за морозов немцы отложили их похороны до весны. Эти штабеля произвели неизгладимое впечатление на русские войска. Кое-где охрана лагерей не успела убежать и попала в плен. Интересно, но если лагерь захватывали казаки, то пленных охранников не оказывалось — гибли вследствие ожесточенного сопротивления станичникам, если верить докладам. А вот обычной кавалерии немцы сдавались. Им, правда, это не слишком помогло…
С наступающей армией двигались репортеры — русские и иностранные, им показали лагеря. Статьи и фотографии журналистов взорвали общественное мнение Европы. В России о тевтонском варварстве знали и без того, но теперь в это дерьмо окунули сытых европейцев, многие из которых сочувствовали Германии. Общественное мнение кипело, правительства ряда стран выступили с заявлениями, осуждавшими нарушение Гаагской конвенции о правилах и обычаях войны. Даже англичане вякнули, правда, в расплывчатых формулировках. Дескать, с глубоким сожалением узнали об отдельных фактах жестокого обращения с пленными… Лаймы в своем репертуаре. Если б в лагерях были англичане, на понос бы изошли. Ну, а так какие-то русские… Помогать Германии в Европе стало моветоном, агрессор превратился в изгоя.
Огромным напряжением сил немцам удалось остановить продвижение русских войск. Для этого им пришлось провести тотальную мобилизацию — под ружье ставили подростков и стариков. Но главной причиной стала распутица. Пригрело солнце, и сугробы потекли. Дороги моментально развезло. К тому же полки и дивизии понесли значительные потери, оторвались от тылов, наконец, просто устали. На фронте установилось затишье.
Это случилось потом. А пока я мотался по фронтам, пропагандируя переливание крови и раствор Рингера. Не везде идеи воспринимали адекватно: медицина — консервативная профессия. Не хватало реактивов, систем переливания, растворов и капельниц — все это только начинали производить. Я понимал, что кардинальной перемены в лечении раненых не добьюсь. По уму следовало вызвать врачей на курсы повышения квалификация, где обстоятельно и вдумчиво обучить. Но на это не было времени. Оставалось уповать, что зароненные идеи не пропадут, и часть врачей их воспримет. Главное, чтобы они оценили эффект, тогда и уговаривать не придется.
Для поездок Вельяминов выделил мне санитарный поезд. Мы прибывали на нем в город, где дислоцировался штаб фронта, и отправлялись в госпиталь. Меня сопровождала бригада врачей и сестер. В госпиталях мы проводили показательные операции, применяя переливание крови. Доноров находили среди местных медиков. Стать ими соглашались сестры милосердия, причем, охотно. В среде этих женщин жертвенность была нормой. Каждой из них я выдавал благодарственную грамоту Главного санитарного управления — у меня их имелась стопка. Надо было видеть лица сестер, когда я вручал им бумагу с двуглавым гербом, печатью и подписью Вельяминова. Они смущались и горячо благодарили. Другие смотрели на них с завистью. Какие, все-таки, люди в России! Грамоту принимают как великую награду. В моем времени захотели бы денег.
Завершив поездки, я отправил бригаду в Москву, снял парадный мундир и отправился в свой медсанбат. Еще в Минске договорился об этом с Михаилом. Хороший хирург там не помешает, а сидеть в Москве, когда врачи захлебываются от потока раненых, я не мог.
— Зажим!
Щелкнули стальные губки, пережимая сосуд. Осушить рану. Так… Осколок чиркнул по вене, надорвав ее, но не развалив пополам. Можно обойтись без стента, тем более что их нет — не завезли. Новинка проходит апробацию в тылу, даже там ее применяют немногие. Медленно работает санитарное управление, слишком медленно. Понимаю, что злюсь зря. Даже в моем мире новинки внедряют годами, чего ждать от этого? Но не злиться не могу. От повреждения сосудов и последующих кровотечений в медсанбате умерли несколько раненых, а я ничем не смог им помочь…
Вот он осколок! Небольшой, с ноготь, зазубренный по краям. Был бы большой, операция не понадобилась бы. Осколок засел в миллиметре от сердца. Повезло унтер-офицеру! Щипцы… Осколок звякает о дно металлической кюветы. Теперь заштопать сосуд…
— Валериан Витольдович, отдохните! Дальше я сам!
Это Загоруйко. С Николаем Семеновичем мы сработались еще бытность мою командиром медсанбата. Ассистирует великолепно, понимает с полуслова. Сам хирург не ахти, но зашить рану сумеет.
— А другие раненые?
— Сами справимся, тяжелых не осталось.
— Зильберман сортировал?
— Да.
Если Миша, то можно верить, но все равно посмотрю.
— Хорошо, Николай Семенович, я пока покурю.
Выхожу из землянки. Март, солнце, но холодно. От стылого ветерка зябнут щеки. Но этот же ветерок несет запах свежести. Весна… Чиркаю спичкой и прикуриваю папиросу. Ароматный дым проходит по носоглотке, вымывая из нее запахи йода и крови. Курю, посматривая на поляну перед операционной землянкой. На ней несколько саней с ранеными. Все укрыты одеялами. Между саней ходят санитары с чайниками, из которых поят раненых. Порядок. Молодец, Миша!
Бросаю окурок в сугроб и иду к саням. Поднимаю одеяла, проверяю повязки и состояние пациентов. Выглядят неплохо, раны не кровят. Николай Семенович прав, могут подождать. А это что? У одних саней скандал: санитар ругается с раненым.
— Что за лай, Никифоров?
— Да вот, ваше высокоблагородие, — поворачивается ко мне санитар. — Ружье не отдает. Это ж лазарет, а не передовая.
Смотрю на раненого. Совсем еще юный казачок. Насупил брови и поджал губы, выражение лица упрямое.
— В чем дело, казак?