Я взял её за плечи. Мягко, но так, чтобы она чувствовала — следующие слова важны.

— Слушай. Раз уж мы оба оказались в столице. Давай мы проведём это время как нормальные люди. Просто ты и я. Канцелярия подождёт, пациенты в надёжных руках, экстренных вызовов не будет.

Вероника смотрела на меня снизу вверх, и нижняя губа её слегка подрагивала от облегчения.

— Нормальные люди? — переспросила она с улыбкой, в которой сомнение мешалось с надеждой. — Ты вообще помнишь, как это — быть нормальным?

— Нет, — признался я. — Но я готов попробовать.

Она засмеялась. Тихо, немного надтреснуто, прижавшись щекой к моей груди, и этот смех стоил всех панорамных видов всех столиц мира.

Я посмотрел на столик, заваленный документами. Папки, печати, доверенности с подписями Нечаевых, квитанция об оплате пошлины, штамп Центральной регистрационной палаты — всё аккуратно собрано и разложено по порядку.

Вероника вела дела так же, как операционная сестра раскладывает инструменты перед хирургией: каждый документ на своём месте, каждая копия пронумерована. Я ещё раз убедился, что не ошибся в диагнозе. Не ошибся в ней.

Пятно от пролитого кофе расплывалось, пропитывая бумагу. Вероника перехватила мой взгляд и ойкнула.

— Ой, договор!

— Ничего, — сказал я. — Высохнет. Это же черновик?

— Да!

— Тогда собирай бумаги — машина ждёт.

— Машина? — она округлила глаза. — Откуда у тебя машина?

— Прилагается к моему очарованию.

Вероника фыркнула привычным, домашним звуком, от которого мне стало тепло и просто, и принялась запихивать папки в сумку. Фырк под потолком одобрительно качнул хвостом.

Дальше всё случилось быстро, как случаются хорошие вещи, само собой.

Саша довёз нас до гостиницы «Метрополь» — я выбрал её не за помпезность, а за горячую воду, толстые стены и расположение в десяти минутах пешком от всего, что может понадобиться двум людям, решившим прожить один день без хирургии и бюрократии.

Администратор за стойкой взглянул на мою помятую куртку, на небритый подбородок и на усталые глаза, и в его лице мелькнуло сомнение. Потом он увидел карту, и сомнение сменилось радушием — деньги лежащие на моем счету, обладали свойством превращать самые скептические лица в самые гостеприимные.

Номер оказался просторным, светлым, с высокими потолками и окном, выходившим на Театральный проезд. Вероника ахнула на пороге, а потом засмеялась и упала на кровать, раскинув руки, и лежала так минуту, глядя в потолок с выражением человека, впервые за сутки позволившего себе не думать о дороге, документах и мартовском гололёде.

Я принял душ. Горячий, долгий, до красной кожи, до пара, заполнившего ванную комнату целиком. Вода стекала по плечам и забирала с собой всё: лондонскую операционную, кровь Кромвеля на перчатках, взгляд Серебряного, слово «предатель», мокрый снег в парке у особняка.

Я стоял под потоком и чувствовал, как слои напряжения уходят один за другим — мышечный спазм в трапециях, тупая боль за глазницами, свинцовая тяжесть в ногах. Организм, сутки работавший на адреналине, наконец получил команду «отбой» и начал сдавать посты.

Когда я вышел из ванной, Вероника спала. Свернулась калачиком поверх покрывала, не сняв обуви, и дышала глубоко, ровно. Я снял с неё ботинки, накрыл пледом и сел в кресло у окна.

За стеклом жила Москва — другая Москва, не та, что виднелась из окна канцелярского особняка. Солнце пробилось сквозь тучи и заливало Театральный проезд щедрым, влажным светом, отражаясь в лужах и мокрых крышах.

Капель стучала по карнизу, и этот звук — дробный, торопливый, живой — был самой прекрасной музыкой, какую я слышал за последние трое суток.

Фырк устроился на подоконнике в материальной форме, греясь в солнечном пятне. Хвост его обвил задние лапы, глаза были полузакрыты, и он мурлыкал — тихо, на грани слышимости, как мурлычут существа, чувствующие себя в безопасности.

Я посмотрел на спящую Веронику. На Фырка, мурлыкавшего в солнечном пятне. На капель за окном.

Потом закрыл глаза и заснул прямо в кресле — мгновенно, как проваливаются в наркоз. Пустой, глубокий, чёрный сон. Просто — выключился.

Проснулся я от запаха кофе и ощущения, что кто-то стоит рядом.

Вероника. Она успела принять душ, переодеться в чистую рубашку из своей дорожной сумки и заказать в номер два капучино и круассаны. Мокрые волосы были распущены по плечам, и от них пахло гостиничным шампунем — цитрусовым, безликим, но сейчас этот запах казался мне лучше любого парфюма.

— Четвёртый час, — сказала она, протягивая мне чашку. — Ты проспал два часа в кресле. Шея не болит?

Шея болела. Но я не стал об этом говорить.

— Собирайся, — сказал я, отпив кофе. — Мы идём гулять.

Москва встретила нас капелью, солнцем и тем особенным мартовским воздухом, в котором зима и весна перемешаны, как два лекарства в одном шприце.

Снег ещё лежал в тени, но на солнечной стороне тротуары уже просохли, и люди шли без шапок, подставляя лица свету. Кто-то расстегнул пальто. Кто-то снял перчатки.

Город линял, сбрасывая зимнюю шкуру, и в этом медленном превращении чувствовалось что-то терапевтическое — выздоровление после долгой, тяжёлой болезни.

Мы шли по Тверскому бульвару, и я держал Веронику за руку и всё остальное на время перестало существовать.

Фырк сидел у меня на плече в астральной форме и молчал. Бурундук обладал редким для трёхсотлетнего существа качеством — он умел молчать, когда молчание было уместнее слов. Впрочем, время от времени по мысленной связи доносилось одобрительное цоканье, и я понимал: наблюдает, оценивает, составляет мнение.

У Патриарших прудов Вероника потянула меня к витрине бутика. Потом к другой. Потом к третьей. Я шёл за ней и наслаждался её оживлением — она показывала мне платья, сумки, туфли, делилась мнениями о цветах и фасонах, и в этих совершенно бессмысленных с точки зрения хирургии разговорах была та целительная сила, какую не даёт ни одна Искра.

Обычная жизнь. Обычные радости. Витамин, которого мне не хватало месяцами.

В четвёртом бутике — маленьком, с золотой вывеской и одним манекеном в витрине — Вероника остановилась. Замерла перед вешалкой с вечерними платьями и тронула пальцами тёмно-изумрудный шёлк, переливавшийся при каждом движении.

— Красивое, — сказала она тем голосом, каким женщины говорят о вещах, очень им нравящихся — и заведомо недоступных.

Я посмотрел на бирку. Цена была внушительной, но чек Кромвеля, переведённый на мой счёт, делал подобные цифры абстракцией. Лорд заплатил за операцию щедро — по-королевски, если быть точным, — и деньги лежали на карте нетронутыми, потому что до сих пор мне было не на что и некогда их тратить.

Как и деньги императора. Но я решил их пущу на обустройство дома. А вот Кромвелевские деньги.

— Примерь, — сказал я.

Вероника обернулась. Посмотрела на меня с тем выражением, в котором читалось «ты серьёзно?» вперемешку с «пожалуйста, будь серьёзен».

— Илья, это стоит…

— Я знаю, сколько это стоит. Примерь.

Она исчезла за бархатной занавеской примерочной. Я стоял у стойки с аксессуарами и ждал, и в этот момент Фырк на моём плече зашевелился.

— Двуногий, — шепнул он по мысленной связи. — Пока она там возится…

Я понял его без слов. Повернулся к витрине, за которой виднелся ювелирный магазин через дорогу — маленький, неброский, с золотыми буквами на тёмном фасаде. Я приметил его ещё на подходе.

— Отвлеки её, — мысленно попросил я Фырка. — Я на пять минут.

— Семь, — поправил бурундук деловито. — Выбирать кольцо за пять минут — это оскорбление института брака.

Фырк нырнул за занавеску и начала тараторить с Вероникой. Заговаривать зубы он умел мастерски.

А я вышел из бутика, перешёл дорогу и толкнул дверь ювелирной лавки. Внутри пахло кожей и дорогим деревом. Пожилой ювелир за прилавком — сухонький, с лупой на лбу и пальцами, привыкшими к вещам хрупким и ценным, — поднял на меня глаза.