— Молодец, Лена, — сказал я, и слова давались с трудом, язык еле ворочался. — Ты держала идеально.

Она кивнула и попыталась встать. Ноги её не слушались, и Артур, среагировавший быстрее, чем я ожидал, метнулся к ней и подхватил под локоть.

Я отступил от кровати на шаг. И только тогда посмотрел на свои руки.

В раскрытых ладонях, в астральном плане, невидимо для Артура и Ордынской, пульсировал сгусток золотой энергии. «Корона Святого Георгия», вырванная из головы Кромвеля.

Она извивалась, сжималась и разжималась, как сердце, вырванное из грудной клетки, и от неё исходил астральный жар. Ладони покалывало, глаза слезились.

Она была живая. Или, точнее, она была достаточно похожа на живое, чтобы меня это напугало.

— Двуногий, — Фырк заговорил, и впервые за всё время операции я услышал в его голосе страх. — Эта штука… Она пытается зацепиться за тебя. Брось её. Немедленно.

Я чувствовал то, о чём говорил Фырк. Тонкие, горячие нити тянулись от «Короны» к моим пальцам, ощупывали, пробовали на вкус мою Искру — искали щель, лазейку, трещину, чтобы вцепиться и начать всё сначала с новым носителем.

Бартоломью, до этого неподвижно сидевший у ног Кромвеля, встал. Призрачная шерсть стояла дыбом, складки бульдожьей морды задрались, обнажая клыки. Девять веков на страже и голос его прозвучал так, словно за ним стоял весь этот срок.

— Вы не можете просто бросить это здесь, лекарь, — сказал он. — Эта энергия должна найти сосуд. Иначе она выжжет палату. Вместе со всеми, кто в ней находится.

А пульсирующий астральный снаряд в моих руках становился горячее. С каждой секундой. «Корона» накапливала энергию. Ту самую, что раньше сбрасывала в нервную систему Кромвеля. Сбрасывать стало некуда, и этот процесс мог закончиться только одним способом.

Взрывом.

Я лихорадочно оглядывал палату. Стойки мониторов, штатив капельницы, тумбочка с расходниками, коробки с перчатками. Ни одного сосуда, ни одного контейнера, способного вместить то, что пульсировало в моих ладонях.

— Фырк, — сказал я. — Варианты.

— Думаю, двуногий. Думаю, — голос его был быстрым, нервным. Я чувствовал, как он перебирает возможности с бешеной скоростью, как перебирают карточки в картотеке. — Астральный якорь нужен. Что-то, что выдержит и не развалится. Что-то…

Он замолчал. «Корона» в моих руках стала обжигающе горячей и вдруг… выскользнула…

— Давай её сюда, двуногий! — Фырк соскочил с моего плеча. — Я сожру эту дрянь! Я гибрид, переварю!

Он потянулся лапами к золотому сгустку, и «Корона» среагировала. Дёрнулась в его сторону, как хищник, почуявший добычу. Или наоборот — как добыча, почуявшая новый сосуд.

— Нет! — я отдёрнул руки, разворачиваясь корпусом. Ладони обожгло так, будто я сунул их в кипяток. — Тебя разорвёт изнутри, пушистый идиот! Эта штука столько лет питалась Искрой магистра. Ты весишь триста граммов!

— Триста двадцать! — огрызнулся Фырк. — И я крепче, чем выгляжу!

— Фырк, я сказал нет.

Он замер. Повис в воздухе, растопырив астральные лапы, и посмотрел на меня. Я помнил, как он лежал под крылом Ворона. Крошечный, холодный, с едва тлеющей Искрой.

Это было три недели назад. Я его чуть не потерял. Три недели. Двадцать один день. А он уже снова лезет на амбразуру, потому что такая у него натура. Маленький, рыжий, бесстрашный хомяк, уверенный в собственной неуязвимости.

— Двуногий, — голос Фырка стал тихим, без ёрничанья. — У тебя полминуты. Потом эта штука прожжёт тебе каналы и ты останешься без Искры. Навсегда. Я восстановлюсь. Ты — нет.

Я знал, что он прав. Жар от «Короны» уже добрался до локтей и поднимался к плечам. Кончики пальцев онемели — верный признак начинающегося некроза энергетических каналов. Ещё пятнадцать секунд, может двадцать, и повреждения станут необратимыми. Прощай, Сонар. Прощай, Искра.

Прощай, целительство.

Здравствуй, кабинетная работа и мемуары о том, как я когда-то был лекарем.«Корона» в моих ладонях пульсировала всё сильнее. Жар поднимался по предплечьям, добирался до локтей. Ещё минута и она прожжёт мои энергетические каналы насквозь.

— Фырк, я сказал нет. Мы найдём другой способ.

— Какой⁈ — взвился он. — Ты оглянись! У тебя тут пёс, две обморочные медсестры и пациент в коме! Куда ты её денешь — в раковину⁈

Бартоломью спрыгнул с кровати.

Тяжело, грузно, как и положено даже призрачному бульдогу. Его лапы мягко коснулись пола, когти прошли сквозь линолеум, и он неторопливо подошёл ко мне. Морда спокойная. Глаза за стёклами пенсне — тёмные, внимательные, с усталым достоинством.

— Прекратите спорить, — пробасил он. — Оба.

Фырк замолчал. Я замолчал. Когда девятисотлетний дух-хранитель говорит «прекратите» — ты прекращаешь, даже если руки у тебя плавятся от боли.

Бартоломью посмотрел на «Корону» в моих ладонях. Потом на меня. Потом задумчиво на Кромвеля, спящего на кровати. Его двуногого. Его подопечного. Он наблюдал за жизнью этого человека десятилетиями из стен Госпиталя.

— Оставьте это мне, юноша, — пробасил он. — В конце концов, это мой город. Мой госпиталь. И мой двуногий.

Он кивнул в сторону Кромвеля, лежащего на кровати.

Я хотел возразить. Открыл рот и… не мог найти, что сказать. Потому что бульдог был прав. «Корона» принадлежала Ордену, Орден принадлежал этому городу, и если кто-то в этой палате имел право утилизировать девятисотлетний артефакт британской короны, то не русский целитель и не бурундук в кедах.

— Бартоломью, — я заговорил, и голос был хриплым, потому что горло стянуло от боли, — если ты поглотишь энергию такой мощности, проекция не выдержит. Тебя разорвёт.

— Меня, молодой человек, уже разрывало. В тысяча шестьсот шестьдесят шестом, когда Великий пожар добрался до стен Госпиталя и я удерживал периметр двое суток. Мне тогда понадобилось полвека на восстановление, — он чуть наклонил голову, и пенсне блеснуло в тусклом свете уцелевших ламп. — Полагаю, на этот раз обойдусь меньшим сроком. Я достаточно стар, чтобы позволить себе длинный отпуск.

— Двуногий, — тихо сказал Фырк. — Пусти его. У нас нет времени.

Он был прав. Жар добрался до плеч. Пальцы я уже не чувствовал.

— Делайте, — сказал я.

Бартоломью разинул пасть.

Зрелище было из тех, что потом долго снятся в кошмарах. Бульдожья челюсть раскрылась шире, чем позволяла анатомия и гораздо шире, чем позволяла физика. Она продолжала раскрываться, пока призрачная пасть не превратилась в чёрную воронку с голубоватым свечением по краям.

Я видел это. Артур и Ордынская видели пустую комнату и меня, стоящего с вытянутыми руками и разговаривающего с воздухом.

Воронка втянула «Корону» из моих ладоней одним коротким, мощным рывком. Как пылесос схватывал комок пыли. Золотой сгусток влетел в пасть Бартоломью и исчез.

Секунду ничего не происходило.

Потом бульдог вспыхнул.

Золотой свет ударил изнутри. Ослепительный, резкий, такой яркий, что я зажмурился. Контур Бартоломью исказился, поплыл, раздулся, как воздушный шар, и… лопнул.

Хлопок. Громкий, физический, как от лопнувшего баллона. Перепад давления ударил по ушам, и Артур за моей спиной охнул, схватившись за голову. С тумбочки слетела коробка с перчатками. Простыня на кровати Кромвеля взметнулась, как от порыва ветра.

И всё.

Бартоломью исчез. На том месте, где он стоял, остался только слабый запах озона и едва уловимое золотистое свечение, угасающее, как послеобраз от вспышки.

— Что это было⁈ — Артур вжался в стену, прижимая ладони к ушам. Глаза у него были круглые, белые по краям. Он не видел Бартоломью, не видел «Корону», не видел, как воронка заглатывает золотой сгусток. Для него только что в закрытом помещении раздался необъяснимый хлопок — лампы лопнули, монитор треснул. Похоже на взрыв. Совершенно непонятно, чего именно.

Ордынская сидела на полу у кровати — видимо, ноги подкосились от перепада давления. Она молча переводила взгляд с меня на пустое место, где стоял бульдог, и обратно. Лена не видела Бартоломью, но она видела, как я стоял с вытянутыми руками, разговаривая с кем-то, и она достаточно поработала рядом с Фырком, чтобы не задавать глупых вопросов. Потом посмотрела на свои руки, перепачканные засохшей кровью из носа, и тихо, устало буркнула какое-то девичье ругательство.