— Ты же на отборе был лучшим, — сказал Семён, и слова выскакивали быстрее, чем он успевал их фильтровать. — Штальберг нанял тебя нас аудировать, и ты ставил диагнозы, от которых профессора падали со стульев. Помоги. Мы в тупике. Девушка умирает, анализы чистые, мы не понимаем, что с ней.

Грач смотрел на него. Молча, несколько секунд, и Семён вдруг подумал, что впервые видит этого человека настоящим. Не ледяного аудитора и не желчного сына, разорвавшего связь с отцом. Просто лекарь. Молодой, талантливый лекарь, у которого спросили совета.

— Величко, ты спятил⁈ — голос Тарасова ударил из-за спины. Семён обернулся. Тарасов стоял в дверях ординаторской, багровый, с жилой, пульсирующей на виске. — Пускай катится! Нам только этого клоуна не хватало!

— Глеб, — Коровин вышел следом, и его тихий, ровный голос прозвучал так, что Тарасов замолчал. Не от страха и не от авторитета, просто Коровин говорил тоном, в котором не было ничего лишнего, и этот тон каким-то образом гасил чужую ярость, как одеяло гасит огонь. — Успокойся. Гордыня сейчас неуместна. Нам нужны любые мнения. Девочка умирает.

Тарасов стиснул зубы. На его лице боролись два выражения — злость и понимание, что Коровин прав. И злость проигрывала, потому что в соседней палате за стеклянной перегородкой лежала Елизавета, и чёрная сетка на её коже уже добралась до шеи.

Зиновьева появилась последней. Она посмотрела на Грача, и Семён видел, как она проглотила что-то, и промолчала. Отступила в сторону, освобождая проход.

Грач вошёл обратно.

Семён ввёл его в курс за две минуты. Коротко, по существу: она угасает, и они не понимают, почему.

Грач взял историю болезни. Семён протянул ему папку, и Грач раскрыл её на весу, прямо стоя посреди ординаторской, и начал читать. Листал быстро, страницу за страницей, и глаза его бегали по строчкам с пугающей скоростью — Семён видел подобное только у Ильи, когда тот работал в режиме «я найду». А Зиновьева вообще читала аналитически, выстраивая цепочки, а Грач читал иначе, целыми блоками, как будто фотографировал страницу и обрабатывал потом.

Он оторвался от бумаг. Осмотрел команду — лица, позы, руки. Семён заметил, что взгляд Грача задержался на доске с показателями дольше, чем на людях.

— Гемолиз исключили? — спросил он.

— Конечно исключили, — огрызнулась Зиновьева сквозь зубы. — Гаптоглобин в норме, ЛДГ в норме, свободный гемоглобин в плазме — ноль. Первое, что проверили.

— Порфирии?

— Порфобилиноген отрицательный, — Семён ответил раньше, чем Зиновьева успела. — Аминолевулиновая кислота тоже. Мы проверили, Денис.

Грач кивнул. Закрыл папку. Посмотрел на них, и Семён увидел, как что-то сместилось в его лице — не мышцы, не мимика, а что-то глубже, как если бы за его глазами переключился механизм с режима «чтение» на режим «вопрос».

— А ФГДС вы ей делали?

Повисла тишина.

Семён мигнул. Посмотрел на Зиновьеву. Та замерла с открытым ртом. На Тарасова — тот уставился на Грача так, будто тот заговорил на инопланетном языке. На Коровина — старый фельдшер нахмурился и медленно почесал затылок.

ФГДС. Фиброгастродуоденоскопия. Гастроскопия. Шланг с камерой, который засовывают в рот, проводят по пищеводу и осматривают желудок с двенадцатиперстной кишкой.

Процедура, которую назначают при язвах, гастритах, подозрениях на опухоль ЖКТ. При болях в животе, при рвоте с кровью, при изжоге, в конце концов. Рутинная, скучная, повседневная процедура, которую каждый терапевт назначает по десять раз в неделю.

У пациентки распадалась кровь. Рушилась гемодинамика. Чёрная сетка ползла по коже. А Грач предлагал засунуть ей шланг в желудок.

Тарасов не выдержал первым.

— Твою мать, — произнёс он вслух, и голос его звучал устало, почти обречённо, как у человека, который надеялся на чудо и получил вместо него плохую шутку. — Была надежда, да сплыла. Пацан-то окончательно поплыл. Мозги аммиаком сожгло.

Грач даже не повернул головы. Он стоял посреди ординаторской с закрытой папкой в руках и молча смотрел на них, ожидая ответа.

В кабинете повисла тишина, и в ней отчётливо слышалось потрескивание поленьев в камине.

Кромвель потянулся к столику между нашими креслами, где стоял хрустальный графин с водой, и взялся за горлышко. Двигался он осторожно, экономно — так двигаются люди после тяжёлой болезни, когда тело на строгом бюджете и расходовать энергию без надобности нельзя.

Три стакана. Он расставил их на серебряном подносе, снял крышку с графина и начал наливать. Вода без газа. Рука его была твёрдой, но наполнив первый стакан, он задержал графин на весу чуть дольше, чем требовалось, и я отметил это про себя. Мышечная усталость. Тремора не было, но запас прочности тоньше, чем лорд хотел показать.

Он протянул стакан сначала Ордынской, потом мне. Лена приняла двумя руками и держала, как чашку с чаем. По её напряжённой позе было видно, что она до сих пор не может привыкнуть ко всей этой обстановке.

Кромвель сделал глоток из своего стакана, поставил его на столик и посмотрел на меня.

— Раз вы видите духов, лекарь, — произнёс Кромвель, — то мы с вами в определённой степени родственники.

Я чуть не поперхнулся водой.

— Простите?

— Очень дальние, — уточнил он с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — Настолько дальние, что ни один генеалог не возьмётся выстроить цепочку. И всё же родственники. Вы, я, ваш отец — мы происходим от одного древнего корня. Ему более двух с половиной тысяч лет.

— Двуногий! — Фырк подскочил в моей голове, как пружина. — Он серьёзно! У него пульс не изменился, зрачки стабильные, дыхание ровное! Это не бред и не провокация — он говорит правду! Или верит, что говорит правду, что в данном случае одно и то же!

Я медленно отпил воды, контролируя лицо. Лекарь-диагност не имеет права показывать удивление пациенту — эта привычка спасала меня в самых разных ситуациях, и сейчас она пригодилась как никогда.

— Два с половиной тысячи лет — это серьёзная заявка, милорд, — сказал я ровным тоном. — Я весь внимание.

Кромвель откинулся в кресле. Огонь в камине потрескивал негромко, и отсветы пламени скользили по корешкам книг на полках, по тёмному дереву панелей, по серебряным рамкам фотографий.

— Задолго до величия Рима, — начал он, и голос его изменился. Стал ниже, глубже, приобрёл ритм и весомость лекции, которую читают не студентам, а равным. — В древней Италии, на территории нынешней Тосканы, Умбрии и северного Лация, жили этруски. Цивилизация, о которой большинство современных историков знают до обидного мало, а то немногое, что знают, — половина домыслов. Этрусками правили Лукумоны.

Он произнёс это слово отчётливо, с ударением на втором слоге, и оно повисло в воздухе кабинета, как нота камертона.

— Цари-жрецы, — продолжил Кромвель. — Правители, совмещавшие светскую и духовную власть. Но их главная особенность заключалась не в политическом устройстве. Их кровь обладала уникальным свойством. Она порождала Искру — как у любого одарённого. Но помимо Искры она давала кое-что ещё. Зов.

— Зов? — переспросил я.

— Особая вибрация, — Кромвель провёл пальцами по подлокотнику кресла, и жест этот был почти рассеянным, но я видел, что он подбирает слова тщательно, как хирург подбирает инструмент. — Частота, на которую откликались духи астрала. Лукумоны первыми обнаружили, что определённые люди, носители этой крови, способны не просто видеть духов, но вступать с ними в полноценное взаимодействие. Вызывать. Договариваться. Работать бок о бок. Именно Лукумоны заключили Древний Пакт с хранителями.

Я слушал, и в голове у меня работал тот же механизм, что включается на клиническом разборе: сортировка информации. Факты — в одну стопку, гипотезы — в другую, эмоции — в карантин до окончания разговора.

— Тебе не кажется, двуногий, — Фырк говорил непривычно тихо. — Это объясняет вообще всё. Почему ты меня видишь. Кровь. Просто кровь. Древняя, настоящая.