— Загубник, — коротко сказал Грач.

Семён вставил пластиковый загубник в рот Елизаветы. Девушка не сопротивлялась — она была в сознании, но заторможена, и её глаза, мутные, полуприкрытые, смотрели в потолок без выражения.

Коровин стоял по другую сторону кровати, у кардиомонитора. Пальцы на кнопке экстренного вызова, взгляд на экране — давление, пульс, сатурация, три цифры, от которых зависела жизнь.

За спиной Семёна, в дверном проёме, стояли Зиновьева и Тарасов.

Напряжённая Зиновьева со сцепленными перед грудью руками, и Семён видел, как подрагивали её пальцы, сжимавшие друг друга.

Она пришла. Она сказала «запрещаю» и всё равно пришла.

И Семён не знал, что это означало — готовность реанимировать или исследовательское любопытство, которое оказалось сильнее страха. Скорее всего, и то, и другое.

Тарасов стоял, скрестив руки на груди, привалившись плечом к косяку. Лицо каменное, челюсть выдвинута вперёд, и вся его поза кричала: «Я пришёл посмотреть, как вы облажаетесь». Но он пришёл. И это тоже говорило о многом.

— Начинаю, — сказал Грач.

Зонд скользнул в рот Елизаветы, прошёл через загубник, и на мониторе эндоскопической стойки вспыхнуло изображение.

Розовая, влажная слизистая глотки, блестящая в свете крошечной камеры на конце зонда. Грач провёл зонд мягко, без усилия — лёгкое вращательное движение запястьем, и камера нырнула в пищевод.

Семён смотрел на экран, и сердце его колотилось в рёбра с такой силой, что казалось — Коровин должен слышать.

Пищевод. Бледная, ишемичная слизистая, с лёгким синюшным оттенком — нехватка кислорода, ожидаемо. Но чистая. Семён провёл глазами по экрану, фиксируя каждый квадратный сантиметр. Нормальная складчатость. Ровные стенки. Переход в кардию — аккуратный, без дефектов.

Желудок. Камера вошла в полость, и Грач подал воздух — стенки расправились, открывая обзор. Свод, тело, антральный отдел. Семён осматривал слизистую, и с каждой секундой чувствовал, как сердце, минуту назад колотившееся от надежды, начинает проваливаться вниз.

Чисто.

Бледно, ишемично, с лёгкой отёчностью — но абсолютно чисто. Никаких язв, эрозий, кровотечений, опухолей. Ничего. Желудок девушки выглядел так, как должен выглядеть желудок молодой девушки в состоянии системной гипоксии — плохо, но закономерно.

Патологии, объясняющей катастрофу в крови, здесь не было.

— Денис, — Семён услышал собственный голос и не узнал его. — Тут ничего нет. Свод чистый. Антральный отдел чистый. Привратник в норме.

Грач не ответил.

— Сатурация падает, — голос Коровина прозвучал ровно, но Семён уловил в нём обертон тревоги, спрятанный глубоко под профессиональным спокойствием. — Семьдесят четыре. Пульс сто шестьдесят. Она не держит процедуру.

— Говорил я, — Тарасов от двери, глухо, сквозь стиснутые зубы. — Вытаскивай шланг, придурок, пока не убил девку окончательно.

Грач не шевельнулся.

Его глаза были прикованы к монитору. Лицо восковое, без выражения, как посмертная маска, на которую забыли нанести краску.

Семён видел только зрачки, и зрачки эти двигались — быстро, точно, обрабатывая картинку на экране с той же нечеловеческой скоростью, с которой Грач читал историю болезни.

А потом Грач сделал движение запястьем.

Неуловимое, мягкое, как будто повернул невидимый ключ в невидимом замке. Зонд прошёл привратник и скользнул в двенадцатиперстную кишку.

— Какого… — начал Тарасов.

Кардиомонитор взвыл.

Пульс — сто восемьдесят. Давление — пятьдесят на тридцать. Сатурация — шестьдесят один. Цифры на экране замигали красным, и аппарат перешёл в режим тревоги, заливая палату пронзительным, сверлящим визгом.

Елизавета дёрнулась на кровати. Коровин прижал ей плечо, удерживая, и глаза его метнулись к экрану кардиомонитора.

— Всё! — крик Зиновьевой ударил по нервам, как электрошок. Она сорвалась с места, подлетела к кровати, и голос её зазвенел на грани срыва: — Прекращай! Экстубируй немедленно!

— Денис, хватит! — Коровин перехватил Грача за плечо. — Мы её теряем!

Грач не повернул головы. Зубы его были стиснуты так, что на скулах выступили белые пятна, и глаза горели. В них появилось то, чего Семён не видел ни разу за всё время знакомства с Грачом: одержимость. Он видел цель и не собирался останавливаться.

— Ещё пять сантиметров, — процедил он сквозь зубы.

Он толкнул зонд глубже, в нисходящую ветвь двенадцатиперстной кишки — туда, куда при стандартной ФГДС не заходят, потому что дальше начинается территория колоноскопии и хирургической эндоскопии. Семён видел, как камера на экране прошла изгиб, слизистая на мониторе поплыла, и Грач подкрутил колёсико на рукоятке, поворачивая объектив.

Кардиомонитор пискнул.

И замолчал.

На экране, на месте зелёной кривой пульса, побежала прямая линия. Ровная, плоская, мёртвая. Протяжный, монотонный сигнал заполнил палату. Звук, который каждый лекарь слышит в кошмарах и которого боится больше всего на свете.

Асистолия. Остановка сердца.

— Глеб! — Зиновьева кричала уже в полный голос. — Убери его от неё!

Тарасов сорвался с места. Два шага от двери до кровати, и его рука вцепилась в рукав хирургического костюма Грача, чтобы отшвырнуть его от пациентки.

В эту секунду Грач крутанул колёсико эндоскопа.

Камера на экране повернулась. Скользнула по стенке кишки и замерла.

— ВОТ ОНО! — голос Грача взорвал тишину.

Тарасов замер с занесённой рукой. Пальцы его ещё сжимали ткань рукава Грача, но тело застыло.

Зиновьева вскинула голову к экрану эндоскопической стойки. Коровин вскинул. Семён вскинул, и то, что он увидел на мониторе заставило его забыть о визге кардиомонитора, об асистолии, о том, что сердце пациентки стоит, и о том, что через минуту она умрёт.

Протяжный писк умирающей аппаратуры отошёл на второй план. В палате повисла мёртвая тишина, в которой раздался изумлённый шёпот Тарасова:

— Охренеть…

Муром. Диагностический центр.

На экране эндоскопической стойки, в холодном свете камеры, пульсировало нечто, чему не было названия ни в одном учебнике по гастроэнтерологии.

Семён смотрел на монитор и не мог заставить себя моргнуть.

Камера находилась глубоко. В нисходящей ветви двенадцатиперстной кишки, на территории, куда при стандартной ФГДС не заходят и куда большинство диагностов заглядывают раз в жизни, на экзамене по эндоскопии. Грач загнал зонд туда, куда загонять не положено, и камера, повернувшись на кончике гибкого волокна, показала им то, что пряталось за изгибом кишки, в складке слизистой, невидимое для любого анализа крови, любого УЗИ и любого рентгена.

Слизистая оболочка была покрыта синим.

Ярким, неестественным, люминесцентно-синим — цветом, которому нечего делать внутри человеческого тела. Плотная субстанция, похожая на застывший гель, облепила стенки кишки изнутри, забившись в складки и ворсинки. И флуоресцировала в свете эндоскопической камеры так, словно кто-то залил в двенадцатиперстную кишку жидкий ультрамарин и он схватился, затвердел, превратившись в токсичную корку.

Зиновьева сняла очки. Коровин не издал ни звука. Стоял у кардиомонитора, одной рукой придерживая плечо Елизаветы, другой — сжимая кнопку экстренного вызова.

— Столько лет в диагностике, — произнесла Зиновьева тихо, почти себе, — и я ни разу не видела ничего подобного.

Грач не ответил.

Он стоял у изголовья, с рукояткой эндоскопа в руках, и смотрел на экран без удивления. Вообще без эмоций. Так смотрят на правильный ответ в конце задачника — с коротким удовлетворением и мгновенной потерей интереса.

Он нашёл то, что искал. Дальнейшее его не касалось.

Резким, но выверенным движением Грач потянул зонд на себя. Чёрное гибкое тело гастроскопа пошло наружу и Грач извлекал его так, как извлекают шпагу из ножен: одним длинным, уверенным движением, без рывков и без промедления.