И что самое важное — через тринадцать дней ты будешь её братом.

Наоя — не будет.

Я закрыл глаза. Слышал, как он убирает свои баночки, шуршит пакетиком. Потом погасил свет и лёг.

— Иши-кун, можно спросить?

— Спрашивай.

— Рэй-чан с кем-нибудь встречается?

И что я должен ему сказать? Чтобы отвалил, и она — моя? Задушить его тут, в ёбанном домике? И кем я тогда буду? Что если этот парень, действительно, человек, что сделает Рейку счастливой? Готов ли я ради себя лишить Рейку счастья? Нет. Рейка достойна большего…

— Не знаю. Спроси у неё.

— Я спрашивал. На лодке. Она сказала, что ни с кем.

Ну вот. Сказала же.

— Значит, ни с кем.

Наоя некоторое время молчал. Я надеялся, что на этом разговор закончится. Ага, разбежался.

— Знаешь, мы с ней пятнадцать лет не виделись. Я уехал, когда мне семь было. Сначала писал ей, потом всё реже… Думал, обычная детская влюблённость. Пройдёт. — Он тихонько засмеялся. — Учился, работал. С другими встречался. А сегодня увидел её возле машины — и всё. Как будто никуда не уезжал. Глупо, да?

Ей Богу, лучше бы он хвастался. Рассказывал, как понравился ей, как удачно они покатались на лодке. Хоть позлиться можно было бы. Но он просто лежал рядом и говорил о своём, личном. Не знал видать, с кем поделиться. Вот и рассказал мне.

Странно, я должен его ненавидеть. Но он ведь не сделал мне ничего плохого, и не в курсе о моих чувствах к Рейке. Так за что его винить?

— Не глупо, — сказал я.

— Спасибо. — Шорох, он повернулся на бок. — Ты хороший, Иши-кун. Я немного переживал, как мы поладим. С младшими братьями обычно непросто.

С младшими братьями.

Да. Конечно.

Я отвернулся к стене.

— Bonne nuit (спокойной ночи), Иши-кун.

— Ага. Тебе тоже бон… Короче, спокойной.

Он уснул через пять минут. Дыхательная практика, сука, работает.

А я лежал. Долго. Слушал, как на озере плещется рыба, как ветер шуршит соснами.

Богиня. Слышишь меня? Это и есть твоё испытание? Не полагаться на женщин — ладно, это я понял, на шею никому не сяду. Но ты не говорила, что будет ещё и вот это. Что мне придётся целый день смотреть, как её сватают другому. Слушать, какой он замечательный, есть его пирог, хвалить, улыбаться. А ночью ещё и объяснять ему, что влюбиться в неё — совсем не глупо. Осталось ещё встать завтра утром и радоваться, как хорошо у них всё складывается…

Проснулся от того, что хотелось ссать.

Вот так, без романтики. Две банки кофе, чай, вода, сок, ещё вода. Влил я в себя нормалдес.

Телефон показывал 02:14 ночи.

Футон Наои был пуст. Одеяло откинуто, подушка смята. Сложенная квадратиком рубашка лежала на сумке. Шёлковой пижамы не было.

И он, видать, в туалет поднялся. Тоже пьёт много воды. Наверняка восемь стаканов в день, по системе. И ссыт, небось, по-французски. С прононсом.

Туалет был в отдельном здании, метрах в пятидесяти от домиков, за соснами. Я натянул толстовку на футболку, сунул ноги в кеды и, не завязывая шнурков, вышел.

И сразу поёжился.

Холодрыга. Небо всё в звёздах. Озеро тёмное, гладкое, за ним чёрный силуэт Фудзи. Тихо так, мирно.

Красиво, блядь. Аж обидно, что пацаны не видят.

Пошёл вдоль берега, засунув руки в карманы. Фонарики горели через один, приходилось смотреть под ноги. Заодно прикидывал, как после всего ехать обратно домой. Опять рядом с Рэйкой? Может, впереди попроситься, а папаня сзади сядет? Два часа плечом к плечу я сейчас не особо хотел.

У причала заметил силуэты.

Притормозил. Привычка. И что тут у нас? Ночью, у воды, двое — в прошлой жизни это значило, что кто-то кого-то сейчас будет топить.

Потом глаза привыкли к темноте.

Эм.

Наоя?

Ну да, он. В своей синей пижаме.

И Рэйка. В своей огромной толстовке.

Он её обнимал. Обеими руками, крепко, уткнувшись лицом ей в плечо — как парни в здешних дорамах, когда героиня наконец приходит их спасать. А её ладонь лежала у него на спине.

Я замер.

В груди… Даже не знаю. Как тогда, когда граната покатилась к контейнеру. Всё замедлилось. Мир застыл. Перед глазами только парочка на причале под фонарём.

Захотелось подойти и врезать.

Так захотелось, что представил, как оттаскиваю его от неё. Прям за его патлы и коленом ему в нос.

А ей… Ей бы сказал. Да всё сказал бы. Про вчерашний шкаф. Про то, как просила, дескать, «пока ещё можно». Как хотела хотя бы один раз, чтобы потом всю жизнь помнить. Помнить, значит, хотела. Вчера. А сегодня вот.

Кулаки сжались в карманах.

Сделал шаг…

И опомнился.

Ты ей кто, Петруха?

Парень? Нет. Вы же вроде не договаривались. Сами же решили, что нельзя. Что будете примерными родственниками. Что нужно всё остановить.

Ну вот, она и остановилась.

Рейка же — взрослая. Ей мать нашла нормального. Надёжного. Который не станет её братом со дня на день. Который не бегает по дому в костюме ниндзя и не пиздит у бати апельсины.

Хотел, чтобы ей было проще?

Получай. Только тебя в этом «проще» нет. Всего-то, подумаешь.

Я посмотрел на свои кулаки.

И что вообще ты собирался сейчас устроить? Подойдёшь, начнёшь орать? Припомнишь всё, что она тебе наедине говорила? Наою ударишь, чтобы сразу всем стало понятно, каков ты?

Ревнивый сосунок. Именно такого здесь во мне и видят. Чуть не по его — обиделся, сейчас расплачется.

Ты такой?

Нет.

Мужик держит лицо. Даже когда внутри всё горит к хуям. Понял?

ДА ПОНЯЛ Я! ПОНЯЛ!

Просто пройду в сортир. Похуй. Никто не обязан знать, как меня сейчас корёжит.

Я разжал кулаки. Вытащил руки из карманов. И пошёл дальше по дорожке. Самым обычным шагом. Гравий хрустел под кедами. Громко хрустел, пиздецки, в такой тишине его, наверное, слышно было на другом берегу.

Рэйка подняла голову.

Я не остановился. Только повернул голову, на ходу, и сказал. Спокойно. Даже, по-моему, с улыбкой. Сам удивился, как ровно получилось.

— Классно смотритесь.

И пошёл дальше.

За спиной никто ничего не сказал. Даже по имени не окликнула. Ну и правильно. Чего окликать.

В туалете включил холодную воду и сунул под неё башку. Вода ледяная, горная. Держал, пока не заломило виски.

Потом выпрямился, отряхнул волосы.

Надел очки и посмотрел в зеркало.

Мокрый смазливый пацан. Глаза красные, губы сжаты. Стоит и смотрит так, будто его сейчас пожалеть должны.

— Ну и чё ты, — сказал я ему. — Нашла она. Нормального, надёжного. Всё. ВСЁ. Ты блядь ещё заплачь.

Губы дрогнули. Пришлось стиснуть зубы.

Не вздумай, сука. Не смей реветь. Ты не папаня. Ты Петруха Кабанов, у тебя на глазах Сизому ногу оторвало, и ты не ревел. Из-за бабы — тем более не будешь. Понял нахуй?

Схватил бумажное полотенце, вытер табло. Оно сразу размокло, пришлось взять ещё одно.

Постоял у раковины, пока руки не перестали дрожать.

Намерзся. Вода холодная, вот и трясёт. Ага, пизди-пизди сам себе же.

Обратно пошёл через сосны, подальше от причала. Лишних метров сто, наверное. Плевать. Прогуляюсь.

В домике было темно. Футон Наои всё ещё пустой.

Я лёг, отвернулся к стене, натянул одеяло до ушей.

Телефон завибрировал. Один раз. Потом ещё.

Перевернул его экраном вниз и сунул под подушку.

Минут через двадцать скрипнула дверь. Тихие шаги. Шорох шёлка. Наоя лёг на свой футон. Долго ворочался — без всякой дыхательной практики.

Я лежал спокойно, дышал ровно. Этому ещё батя научил: если ночью в дом вошли чужие, не торопись показывать, что проснулся. Лежи и слушай.

— Иши-кун, — позвал Наоя шёпотом. — Ты не спишь?

Он подождал, вздохнул. Больше не спрашивал.

Двенадцать дней.

Уже за полночь, значит, двенадцать осталось.

Богиня, ты этого хотела? Научить меня, что женщинам доверять нельзя?

Ладно. Усвоил. Ставь свой ебучий зачёт.

Только легче мне почему-то ни хуя не стало.