Другой, может, и не заметил бы всех этих мелочей, я заметил.

Она стояла у двери. Посмотрела на меня: торчащий розовый воротник «Yoga Daddy», три одеяла, снаружи только голова.

Даже не улыбнулась.

Видать настроение говяное. Я бы на её месте хоть что-нибудь сказал про мой прикид.

— Как ты?

— Живой. Твоими молитвами.

— Не молитвами. Компрессиями.

— Ну, ими.

Она прошла и села на Наоин футон. Положила руки на колени, сцепила пальцы, потом разжала.

Я сунул правую руку под одеяло. Пальцы уже были нормальные, никуда не пропадали. Только холодные до сих пор. Казалось, стоит ей потрогать — сразу поймёт, что со мной творится. Нейрохирург, блядь. Я уже скоро начну верить, что она и мысли читать умеет.

— Иши, нам надо…

Сейчас опять начнёт объяснять. Про причал, про Наою, про то, почему всю ночь там сидела. Я утром так и не выслушал нормально, хотя она пыталась. А мне теперь хватит одного слова, что ей нужен я, и всё. Встану, подойду, обниму. Поцелую наконец. По-настоящему. И будет похуй на свадьбу, на родителей, на то, сколько раз мы уже собирались остановиться.

Ещё одна ложечка. Потом следующая.

И нет Петрухи. Растворился, сука.

А Рэйка даже не узнает, почему я исчез. И что тогда? Она же умрёт от отчаяния. Нет, Петя. Ты решил всё ночью, когда увидел её с Наоей. Нахрен ей не нужен парень, что может в любой момент сдохнуть.

— Рэйка, — перебил я. — Подожди. Дай сначала мне сказать.

Она замолчала и подняла глаза.

Я смотрел на неё, пытаясь подобрать слова. В прошлой жизни так долго думал, что сказать, только перед переговорами с «Ржавыми цепями». Но там можно было гранату показать. Сразу и тебя лучше понимают, и объяснять меньше приходится.

Здесь гранатой не поможешь.

— Ты была права. Тогда, в машине. Для них мы уже семья. А мы всё считаем, сколько дней осталось, будто за это время что-то изменится.

Рэйка не шевелилась.

— Брат и сестра, — произнёс я сухо. — Вот кто мы. Давай уже ими и будем. Нормально. Без шкафов, без… всего этого.

Говорил спокойно. Даже слишком. Со стороны послушать — разумный парень, всё обдумал, правильное решение принял. Сам бы себе поверил, если бы так не хотелось заткнуться.

— Спасибо, что вытащила меня, — добавил я. — Правда. Ты мне жизнь спасла. Я это не забуду. Но больше… — Тут голос всё-таки дрогнул, и я откашлялся, будто от озёрной воды. — Больше не надо. Ни вытаскивать. Ни объяснять. Ты мне ничего не должна. Нао — хороший. Правда хороший, я это не со злости или обиды. Он будет о тебе заботиться. А я… я буду нормальным братом. Обещаю.

Всё. Сказал.

В комнате — тишина.

Теперь пусть она что-нибудь скажет. Я уже достаточно наговорил.

За стеной гремела посуда. Кто-то негромко засмеялся.

Рэйка смотрела на меня долго. Так долго, что я начал считать про себя. На двенадцати она опустила глаза.

— Хорошо.

Вот и весь ответ.

Просто «хорошо».

— Ты прав, — добавила она. — Я… я пришла сказать то же самое. Почти теми же словами. Ты меня опередил.

Я кивнул.

Сначала даже не до конца понял. Всё ждал, что она сейчас возразит, разозлится, опять спросит, какого хрена я решаю за неё.

А она пришла расставаться.

Сама.

У неё пальцы не исчезали. Богиня в голове не смеялась. Просто подумала и решила, что надо заканчивать. Может, мама уговорила. Может, к Наое присмотрелась. Или ей самой уже надоело каждый вечер выяснять, можно нам быть вместе или нет.

Ну а чего ты хотел, Петруха? Чтобы она в ногах валялась? Чтобы кричала «не отдам тебя никому»? Ты сам ей только что всё сказал. Она согласилась. Взрослая женщина, умная. Правильно сделала. Радуйся.

Радуюсь, блядь. Аж скулы сводит.

— Ну вот, — выдавил я самую уебанскую «счастливую» улыбку какую только мог. — Значит, договорились.

— Договорились.

Рэйка встала. Немного постояла возле футона, потом направилась к выходу.

Я следил за ней. У двери она задержалась, и я опять, как последний идиот, начал ждать.

Вот! Сейчас обернётся! Скажет, что не может! Что всё это неправильно, что мы оба несём херню! И всё полетит к хуям! Но я и рад буду, как последний долбаеб!

Она обернулась.

— Руки у тебя замёрзли. Я заметила, как ты пальцы тёр и под одеяло убрал. Согрей их. Под мышку спрячь или в воде погрей. Только не возле огня.

Я молчал.

— Если к утру онемение не пройдёт, скажешь мне. Это врачебное назначение, Иши. Тут мы ничего не отменяли.

И вышла.

Дверь закрыла тихо. Я ещё немного смотрел на неё, хотя больше никто заходить не собирался.

Потом достал руку из-под одеяла.

Все пальцы на месте. Видно и ногти, и складки на коже. Только кончики всё ещё ледяные.

Убрал руку под мышку.

Как назначили.

Сердце вдребезги.

Это всё, да?

Конец.

Пожалуй так, Петруха. Ты молодец. Сделал всё правильно. Богиня может выкусить: никаких больше ложечек. Рэйка будет мутить с омлетным принцем, ты будешь её братом, папаня женится и будет счастлив, Кадзуко-сан довольна. Всё как все и хотели.

Кроме тебя. Но тебя никто и не спрашивал.

Уезжали в девятом часу, по темноте.

Папаня, слава всем НОРМАЛЬНЫМ богиням, оклемался и окончательно пришёл в себя. Носился между машиной и домиками, пересчитывал сумки. Уже трижды проверил, взяли ли скатерть, и всё равно собирался проверить ещё раз. Про меня тоже не забывал. Подойдёт, потрогает лоб, убежит. Через пять минут возвращается.

— Ишунь, не горячий? Точно? Дай посмотрю…

— Пап, девятый раз уже.

— Десятый, солнышко. Я подсчёт веду.

Носить вещи мне запретили. Тётка Тиаки сразу предупредила: увижу с пакетом — до машины тоже на руках донесу.

Я поверил. Второго путешествия в объятиях тётки в леопардовом купальнике моя гордость не выдержит. Так что стоял возле «Крузака» в розовом костюме, грел пальцы под мышками и смотрел, как остальные таскают багаж.

Рэйка укладывала вещи в багажник. Подвинула одну сумку, сверху пристроила другую, нашла место для холодильника. Работала быстро, молча. В мою сторону ни разу не повернулась.

Ну правильно. Так и должно быть. Договорились ведь.

Когда багажник закрыли, подошёл Наоя. В бежевом кардигане, с бумажным пакетом.

Наверное, тот самый кардиган из журнала. Из десятки лучших, в которых она обязательно тебя заметит.

— Сато-сан, это вам. — Протянул пакет отцу. — Ещё один тарт татен сделал. Дома попробуете, посмотрите, какая карамель получается.

Папаша заглянул внутрь и прижал пакет к себе.

— Нао-кун… Ну зачем же ты… — Губы у него опять задрожали.

— Не плачьте, пожалуйста. Вы сегодня уже столько пережили.

Не помогло. Отец полез за платочком.

Наоя чуток постоял с ним, потом повернулся к Рэйке. Она как раз проверяла, ничего ли не оставили возле машины.

Он подошёл, остановился напротив.

И опять покраснел. До самых ушей.

Я смотрел на это со стороны и думал: как этот человек вообще живёт? У него же каждые полчаса приливы, как у тётки на климаксе. Хотя, кто бы, блядь, говорил… Дон Жуан недорощенный.

— Рэй-чан, я хотел спросить, — голос у него дрожал, но не сбился. Молодец, хули. — У меня в Минато ресторан. Французский. Маленький, всего на двенадцать столиков. По четвергам я сам готовлю. Может… может, придёшь? В четверг? На ужин?

Разговоры вокруг стихли. Даже тётя Тиаки, которая не молчала никогда, и та примолкла.

Рэйка посмотрела на Наою, потом мельком на меня.

Я в этот момент уже наклонился к коробке со стульями, которая так и стояла у колеса. Взялся за неё. Хотя мне и запретили. Похуй. Надо было за что-то держаться.

— Да, Нао, — ответила Рэйка. Громко. Отчётливо. Так, чтобы было слышно всем. — В четверг. С удовольствием.

Наоя заулыбался. Тиаки охнула и обняла Кадзуко-сан, будто ужин уже означал, что можно заказывать свадебный торт.

Кадзуко-сан не стала ничего говорить. Кивнула дочери, потом коротко посмотрела на меня.