Ответа не дождался. Зажал футболку под мышкой и пошёл на кухню.

Там уже собирались куда-то ехать.

Отец стоял с дорожной сумкой и контейнером. Увидев сына, сразу заторопился объяснять:

— Солнышко, только не сердись! Это Кадзуко всё придумала, я ничего не знал!

— Эм, да я и не злюсь. А что придумала?

Кадзуко-сан сидела за столом в синем спортивном костюме. Кофе, золотая цепочка, совершенно довольное лицо. Тони Сопрано, блядь. Сейчас объявит, кому какой район достался.

— Хаконэ. В онсэн, на одну ночь, — сказала она. — Перед свадьбой надо хоть немного отдохнуть. А то скоро только о рассадке гостей и будем разговаривать. Завтра к обеду вернёмся.

— А ты совсем один останешься! — Отец развёл руками, едва не выронив контейнер. — На ночь!

— Рэйка на сутках, утром будет дома. Иши-кун справится. Правда?

— Да, не проблема. Справлюсь.

В пятнадцать он неделю подстреленный один в подвале с обрезом просидел, пока Кабан со «Стальными псами» вопросы решал. Ночь среди розовых ковров как-нибудь переживёт.

Папашу это, конечно, не успокоило.

Следующие двадцать минут Иши объясняли, как не погибнуть в собственном доме. В холодильнике три контейнера: «Обед», «Ужин» и «Если грустно». На всех сердечки. Греть без крышки. Дверь закрыть на оба замка. Телефон не разряжать. Курьеркам не открывать, даже если будут уверять, что доставка оплачена.

— Соседскому мальчику так цветы принесли от незнакомки! Он потом неделю боялся выходить!

— Понял, пап. Цветы не принимать.

— И вообще ничего не принимать. Номер полиции помнишь? Сто десять.

— Помню.

Отец ещё что-то хотел добавить, но Иши обнял его за плечи и осторожно развернул к прихожей.

— Бать, езжай уже. Отдохни. Ты вчера тридцать четыре фотографии одной фаты показал. Тебе точно надо сменить обстановку.

— Он меня выгоняет! — всхлипнул папаня, оборачиваясь к Кадзуко-сан. — Совсем взрослый стал…

У двери та пропустила жениха вперёд, а сама обернулась.

— Иши-кун, дом твой. Только без вечеринок.

— Да у меня из друзей один Такеши. Он если что и устроит, то дегустацию парфе.

Кадзуко-сан усмехнулась и вышла.

Иши закрыл первый замок, потом второй. Послушал, как отъезжает машина.

Всё.

Никто не зовёт завтракать, не напевает на кухне, не спрашивает, почему он босиком. Рэйка до завтрашнего утра на работе. Родители вернутся ещё позже.

Можно делать что угодно.

Он постоял в прихожей, потом пошёл налить воды.

Хм.

Почему-то это было не так круто, как он думал.

Юи написала в 11:40.

«Доброе утро».

Иши открыл сообщение. Подождал.

Появилось «печатает…». Пропало. Снова появилось. И так пять минут подряд.

Он успел отнести футболку наверх, вернуться на кухню, достать еду. Юи всё ещё собиралась что-то написать.

Наконец пришло:

«Я вчера»

Потом:

«То есть»

И почти сразу:

«Я не жалею. Просто чтобы ты знал. Но я лучше умру, чем ещё раз посмотрю тебе в глаза».

Иши фыркнул. И написал ответ:

«В понедельник нам в одном классе сидеть. Значит придётся всё время в потолок смотреть. Или в другую школу переводиться».

Ответ пришёл неожиданно быстро:

«Я уже смотрела сайты школ».

Он засмеялся.

Тихоня. Конечно. На станции сама поцеловала, а теперь собралась учиться на другом конце города.

Написал ей:

«У тебя, кстати, мягкие губы. И сладкие.».

Долгая-долгая, прям супер-долгая пауза.

Потом пришёл стикер: пингвин с разбегу нырял головой в сугроб.

И сразу за ним второй: тот же пингвин выглядывает из сугроба одним глазом.

Иши сидел на пустой кухне и лыбился в телефон, как дурак. Поймал себя на этом, попытался сделать нормальное лицо. Посмотрел на пингвина и снова заулыбался.

Петруха, ты бандит. Сын Кабана. Ты от мутантов на самодельном багги уходил. А теперь сидишь и расплываешься от пингвина.

Ну и пусть.

День тянулся.

Иши повисел на турнике, пока не загудели руки. Сделал домашние задание по учёбе. Почитал книгу. Контейнер «Обед» опустошил. Уже потянулся за тем, на котором было написано «Если грустно», но передумал. Грустно вроде не было.

К вечеру спустился с учебником на кухню. Там и остался. А то наверху всё время прислушивался к комнате напротив. Хотя прекрасно знал, что Рэйки нет. Никто не ходит, не ругается на ноутбук, не роняет тапочки.

Смешно. Всего месяц, как они живут вместе, а он уже привык.

Вчера у зеркала она едва дышала, пока он держал платье. Потом предложила подвезти. А на отказ ответила: «Я так и думала».

Иши до сих пор вспоминал, как именно она это сказала. Таким голосом, от которого у него до сих пор что-то царапало под рёбрами.

Закрыл учебник.

Хорошо, что она только утром вернётся, а после дежурства сразу спать ляжет. Не придётся ни разговора придумывать, ни изображать, что у них всё замечательно.

На микроволновке было 21:40.

Ладно. Теперь можно и «Ужин» доставать.

Центральная больница.

Куроде было сорок четыре. В пять утра она упала в Кабукитё и ударилась затылком о бордюр. В больницу попала только к трём часам дня — до этого продолжала отмечать чей-то день рождения.

На снимках был небольшой очаг контузии в лобной доле. Оперировать не требовалось. Решили наблюдать, через шесть часов повторить томографию и снова показать нейрохирургу.

Нейрохирургом в это воскресенье была Рэйка.

В девять вечера она спустилась в приёмное посмотреть снимки. Курода как раз проснулась. Причём в состоянии, когда человек не понимает, где он, зато совершенно точно считает, что его держат взаперти. Села рывком. Зарылась в свою сумку, которую кто-то из скорой заботливо положил ей в ноги, и вытащила бутылку сётю.

— А именинница где⁈ — гаркнула она на всё приёмное отделение.

Рэйка повернулась к ней как раз в тот момент, когда та взмахнула бутылкой.

Горлышко ударилось о металлический поручень. По полу разлетелось стекло, сётю плеснуло на простыню. Курода от неожиданности сама шарахнулась, потеряла равновесие и полетела с каталки головой вниз, на кафельный пол.

Всё произошло быстро.

Но Рэйка успела подхватить её.

Защитила затылок левой, сама правой рукой прижалась к кафелю. Как раз там, куда упало разбитое горлышко.

И почувствовала что-то горячее в ладони, но смотреть было некогда.

— Помогите уложить. — скомандовала она. — За плечи держите. Да, вот так.

Куроду вернули на каталку. На этот раз присмотрели, чтобы она снова не полезла вставать, зафиксировали и подключили капельницу с успокоительным. Женщина ещё раз спросила про именинницу, но уже без прежнего возмущения. Вскоре затихла.

Рэйка проверила её состояние, сделала запись в карте.

Почерк получился неудобный, корявый.

Только тогда она заметила, что пишет левой.

Правая была отведена в сторону. С пальцев капало на пол.

Интерн Хаяши посмотрел туда же. Побледнел и сел на ближайший стул.

— Наклонись, голову опусти, — автоматически сказала Рэйка. — Дыши.

Потом наконец развернула свою ладонь.

Порез наискосок пересекал возвышение большого пальца. Сантиметра три с половиной, края ровные. Стекло режет не хуже скальпеля.

Кровь её не испугала. Совсем.

А вот то, что это её правая рука… её рабочая рука нейрохирурга…

Сердце Рэйки замерло.

Только бы не сухожилие. Только бы…

Она согнула большой палец, разогнула. Проверила остальные, по одному. Потом чувствительность на подушечках.

Двигаются. Чувствует.

Сухожилия целы. Нерв цел. Рука будет работать.

Похоже, обошлось.

Рэйка выдохнула и на секунду прикрыла глаза. Даже голова закружилась — всё это время не дышала.

— Садись, Нагасэ.

Огава-сэнсэй уже натягивала перчатки. Дежурный травматолог, лет сорока, с прокуренным голосом и привычкой разговаривать так, чтобы с первого раза понимали.