Действительно, куда? Свободного пространства не было. Помещение было немаленькое, метров двадцать, если не больше. Обычная коляска занимает примерно метр в длину и шестьдесят сантиметров в ширину. По проекту, если бы сюда ставили только коляски и велосипеды, вдоль стен с нормальным проходом посередине поместилось бы штук пятнадцать. Восемь из этих мест съедали велики, но по закону они имели на это полное право. Оставалось мест семь-восемь. Только эти места жрали лодка, шины и остальной хлам, а не коляски, для которых они на самом деле предназначались. Чтобы протиснуть туда хоть одну, нужно было убрать как минимум лодку или один комплект шин.

Мы все посмотрели на Маркелова, а тот развёл руками и сказал:

— Тут давно всё расставлено. Люди живут здесь не первый год. Все договорились, всех всё устраивает.

— Договорились? — переспросил я. — Как именно? Через общее собрание?

— Зачем ради такой мелочи собрание собирать? — ответил Маркелов. — У нас что, времени свободного куча? Между собой договорились. По-соседски.

Я усмехнулся, показал на стопку шин и спросил:

— А вы не в курсе, чья это резина?

— Кого-то из жильцов, — сказал Игорь Дмитриевич.

— А лодка?

— Понятия не имею, — ответил Маркелов и заметно напрягся, что было очень странно для человека, который понятия не имеет.

— Шины — резина, лодка — ПВХ, — сказал я громко, чтобы расслышали все. — Оба материала горят так, что мало не покажется. Но дело сейчас не в пожарном инспекторе, а в том, что колясочная — не ваш персональный склад.

Маркелов нахмурился и сказал:

— Послушайте, это наше внутреннее дело…

— Нет! — перебил я его. — Помещение — общее имущество всех собственников, статья 36 Жилищного кодекса. Порядок пользования — по соглашению всех собственников, статья 247 Гражданского кодекса. Не тех, кто «между собой договорился», а всех. И ещё! Свод правил 54.13330 прямо говорит, что здесь можно хранить: детские коляски, кресла-коляски для маломобильных групп, велосипеды, самокаты. Лодки, ковры и шины в этот список не входят!

Номера статей вылетали из меня сами, каждая следующая норма всплывала из ниоткуда, точная и подробная, и я не мог остановиться. Да и не хотел, если честно.

Маркелов на «36 Жилищного» ещё держался. На «247 Гражданского» он начал моргать. На «своде правил 54.13330» у него вытянулось лицо. Я и сам знатно охреневал, но делал вид, что сыпать вот так статьями — для меня нормально. А вот кто вообще не удивился, так это Света с Мариной. Похоже, они уже видели такое не раз.

Маркелов несколько секунд молча смотрел на меня, потом спросил:

— Вы юрист, что ли?

— Да, — ответил я.

Юристом-то я был. Вопрос в другом: когда я успел стать юристом, который знает пожарные нормативы и своды правил наизусть? До двадцать девятого мая я точно таким не был.

Я повернулся к Насте и сказал:

— Вам нужно написать в управляющую компанию официальную жалобу. С требованием освободить колясочную от предметов, которые не являются детскими или инвалидными колясками и велосипедами. Со ссылками на свод правил. Пусть разбираются, это их прямая обязанность.

— Я… — Настя растерянно переглянулась с Мариной. — Я не знаю, как это правильно оформить. Я вообще никогда жалоб не писала.

— Илья поможет, — заявила Марина таким тоном, что это прозвучало не как просьба и даже не как предложение, а как не подлежащий обсуждению факт.

Я посмотрел на неё. С чего вдруг я должен помогать? И с чего вдруг Марина распоряжается мной так, будто я давал какую-то клятву помогать всем, кому плохо? Хотя, если разобраться, задача несложная: жалоба на полстраницы — десять минут работы.

— Правда, поможете? — тихо спросила Настя, и в голосе у неё прозвучала такая надежда, что отказать было бы уже по-свински.

— Помогу, — пообещал я.

Сказал и сам удивился. Не тому, что согласился, а тому, как легко это получилось. Слово вылетело раньше, чем я успел подумать, нужно ли мне это. Нужно ли мне, человеку, который час назад выписался из больницы и не помнит два с половиной месяца собственной жизни, заниматься чужой проблемой? Очевидно, нет.

Но я согласился, и внутри шевельнулось что-то непривычное. Не жалость, не сочувствие, не желание понравиться Марине. Что-то другое. Захотелось, чтобы всё было по закону. По справедливости. Чтобы колясочная использовалась для колясок, а не для лодок и шин. Чтобы молодая мать с ребёнком не таскала коляску на четвёртый этаж, потому что какой-то мужик в мокасинах решил, что правила существуют только тогда, когда хочется ему.

Странное желание. Раньше со мной такого не случалось. Может, я сильно головой ударился, когда упал?

Но от удара головой люди забывают вещи, а не начинают помнить. Я же сыпал номерами статей и пунктов так, словно знал их все наизусть. И, похоже, что знал. Но откуда? Неужели выучил за два с половиной месяца? Да быть такого не может. За всю юридическую карьеру я запомнил наизусть от силы десяток статей, и то самых ходовых. А тут целые своды правил, пожарные нормативы, которыми я в жизни не занимался. Это удивляло и пугало сильнее, чем потеря памяти. Сильнее, чем проживание в элитном жилом комплексе. Сильнее, чем всё остальное, вместе взятое.

Пока я стоял и переваривал произошедшее со мной, все смотрели на меня с нескрываемым интересом: Марина, Света, Настя с ребёнком на руках и Маркелов с женой. Видимо, я завис надолго. Я встряхнулся и снова обратился к Насте:

— Сегодня поднимите коляску в квартиру. Оставлять в холле действительно нельзя, пункт 27(б) я вам не придумал. Но и вот так, — я показал на стеклянную дверь колясочной, — так больше не будет. Закон на вашей стороне, и мы этим воспользуемся.

— Это мы ещё посмотрим, как оно будет, — процедил Маркелов и, взяв жену под локоть, подошёл к лифту и нажал кнопку вызова.

Жена его на ходу обернулась и одарила нас взглядом, полным праведного негодования. Ей, видимо, было обидно, что шоу закончилось не в их пользу. Заходя в лифт, она презрительно бросила:

— Понаехали маргиналы!

— Спасибо вам, — сказала мне Настя, когда лифт унёс возмущённых старожилов «Триумфа». — Огромное спасибо!

— Я пока ничего не сделал, — ответил я. — Не благодарите раньше времени.

Настя прижала ребёнка покрепче, зацепила коляску и покатила её к грузовому лифту. А я обернулся к Марине и поймал её взгляд. Она смотрела так, будто я только что совершил что-то невероятное, хотя я всего-то процитировал несколько номеров статей и пообещал написать жалобу. Света рядом с ней улыбалась. Впервые за сегодня, по-моему.

И мне стало от этого странно. Не хорошо, не плохо, не приятно, не дискомфортно, а именно странно. Потому что внутри у меня шевельнулось что-то новое, незнакомое. Что-то вроде азарта. Мне хотелось разобраться с этой колясочной. Хотелось написать эту жалобу, грамотную, со ссылками и основаниями, и добиться, чтобы всё стало правильно. Хотелось навести порядок. Непривычное чувство — приятное и пугающее одновременно.

Впрочем, куда больше меня пугало другое: откуда я знаю все эти законы наизусть?

Марина вызвала лифт, и мы стояли втроём перед хромированными дверями, ожидая, пока кабина спустится. Я рассматривал своё отражение в полированном металле и пытался совместить уставшего мужика в тапочках и мятой футболке с человеком, который якобы живёт в элитном жилом комплексе и является партнёром юридической фирмы. Совмещалось плохо.

Лифт опустился, двери разъехались, и мы вошли. Марина нажала одиннадцатый этаж, Света — пятнадцатый.

— А у вас есть что покушать? — спросила Марина, когда лифт плавно тронулся.

— У нас макароны есть, — неуверенно ответила Света и, помолчав, добавила: — И сосиски.

Марина выслушала этот продовольственный отчёт, покачала головой и повернулась ко мне:

— Илья, тебе сейчас надо хорошо питаться! Может, ко мне зайдём? У меня плов есть. Вчера сделала.

Желудок при слове «плов» заныл вполне конкретно и требовательно. Организм проголодался и был не против домашнего плова. Но любопытство перевешивало. Мне хотелось увидеть квартиру, в которой я, судя по всему, теперь жил. Если уж весь этот бред про переселение оказался правдой, то хотелось поскорее посмотреть, куда я переехал.