Julia Engelmann

HIMMEL OHNE ENDE

Copyright © 2025 by Diogenes Verlag AG, Zurich

All rights reserved

© Набатникова Т., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

– Ты знаешь, почему ты здесь, Шарлотта? – спросила госпожа Кнуббен.

– На этом свете? – уточнила я, обкусывая ногти.

Шла большая перемена, и все были во дворе школы. Я не находила ничего плохого в том, что мне придётся обойтись без них и никого из них не видеть. А плохо было то, что мне велели явиться к нашей школьной психологине, о чём я узнала лишь пять минут назад, ну и ладно.

– Нет, – улыбнулась госпожа Кнуббен. – Здесь, у меня.

Я пожала плечами, не поднимая глаз от письменного стола, разделявшего нас. Стопки папок, разбросанные ручки, изюм в розетке, пачка сигарет.

– Как ты думаешь, почему твоя мать, я и госпожа Рейхова сошлись на том, что было бы неплохо нам с тобой вдвоём спокойно побеседовать?

Квартира – это отражение души, – всегда говорила мама, когда заставляла меня прибраться в комнате. В душе госпожи Кнуббен было подозрительно привольно для школьной психологини. Да к тому же ещё и задымлённо.

– А ведь ты, вообще-то, хорошая ученица, как мне сказала Сюзанна… то есть госпожа Рейхова, но в этом году, кажется, что-то пошло не так и коллеги, ясное дело, обеспокоились, как ты потом справишься с выпускными экзаменами.

Я ничего на это не ответила, но госпожа Кнуббен всё равно что-то записывала, а я пыталась выглядеть как можно нормальнее, только, к сожалению, не знала, как это.

– Расскажи, как у тебя идут дела в последнее время?

Кое-что изменилось: я припомнила, что мой любимый напиток «холодный чай» перестал быть вкусным, а белый свет перестал быть светлым.

– Ничего не случилось в вашем классе?

Я неотрывно таращилась на изюм в розетке и задавалась вопросом, ела ли его вообще когда-нибудь госпожа Кнуббен. На этой неделе я впервые расплакалась на уроке.

– Или, может, ты влюбилась?

Свою влюблённость в Миколая я пыталась держать в тайне от всех, даже от себя самой.

– Есть ли у тебя подруга, с которой у тебя доверительные отношения? С кем ты могла бы поговорить.

Я подумала о том, что между мной и Кэти всё рухнуло. Потому что во мне, судя по всему, было что-то такое, что всех отталкивало.

– Или дома кто-нибудь. Как у тебя с родителями?

Я подумала о том, в каком стрессе мама была в последние недели и что о моём отце мы вообще никогда не говорили с тех пор, как он ушёл, и я по сей день не знала, куда мне со всем этим деваться – с этой тоской и болью.

– Не знаю, – соврала я. И даже если я действительно многого не знала, то следовало спросить себя, почему я никогда не пыталась выговорить хотя бы то немногое, что я всё-таки знала.

– Ну, хорошо, – сказала госпожа Кнуббен, – ты и не обязана ничего говорить. Давай сегодня для начала просто познакомимся. Есть у тебя что-то другое, что ты хотела бы обсудить, Шарлотта?

Иногда я себя спрашиваю, кто я и всё такое, – промелькнуло у меня в голове. И я рассердилась на себя за то, что у меня всегда эти дурацкие мысли, которые только всё портят.

– Да, – сказала я.

– Чудесно, я тебя слушаю.

– Шарли.

– Что-что?

– Дело в «Шарлотте». Меня зовут просто Шарли.

Госпожа Кнуббен вздохнула.

– Тогда давай на этом остановимся. Ты ведь знаешь, где меня найти, если всё же решишься поговорить. Мы, школьные психологи…

Как раз в этот момент мне что-то взбрело в голову в этом битком набитом кабинете госпожи Кнуббен. Я подумала, как было бы чудесно сейчас запеть от всего сердца. Запеть так, чтобы довести кого-то до слёз. На большой сцене, где тебя все слушают. Это было, наверное, равносильно тому, чтобы быстро добежать до автобуса и не опоздать на него, только не ногами, а голосом. Один раз в жизни спеть так, – думала я, – чтобы это было действительно Нечто. Но я понятия не имела, как я – в настоящий момент – могу к этому прийти.

Меня, к сожалению, окончательно добила последняя фраза госпожи Кнуббен:

– И ещё, Шарлотта, твоя замкнутость меня совсем не пугает.

Я даже подумала, что ей самой не помешало бы сходить к психологу, если она говорит такие фразы, и я твёрдо решила, что ноги моей больше не будет в её просторной, чисто прибранной душе.

Мои слёзы были такие же тихие, как я сама.

Тетрадь и мои записи расплывались у меня перед глазами, и всё становилось неразличимым – клеточки, циферки, иксы.

– Шарли, – повторил господин Куле, – не могла бы ты прочитать нам вслух решение примера 4а?

Я смотрела на свои руки с обкусанными ногтями, не смея поднять глаза. Я была как замороженная, только сердце у меня колотилось.

– О боже, да она опять плачет, – сказала София.

Я ненавидела это своё состояние, когда не могла произнести ни слова. Когда другие над этим смеялись. Когда я чувствовала, как краснею, а потом неизменно начинала плакать.

– Да у неё в голове просто полный вакуум, – засмеялся Шмитти. Остальные ему подхихикивали. Может быть, он и прав. Может быть, голова у меня действительно пустая. Я оглянулась на Кэти, ища поддержки, но та лишь закатила глаза.

– Ну хорошо, – сказал господин Куле, – кто-нибудь может ей подсказать?

София зачитала решение задачи вслух, и я в тысячный раз в этом учебном году пожелала быть такой, как она. Красивой, умной, всеми обожаемой. И, когда прозвенел звонок, я в тысячный раз в этом учебном году пожелала очутиться как можно дальше отсюда. Или хотя бы просто в другом месте. И со странным чувством подумала о том, что никто бы этого даже не заметил. Всем было безразлично. Не играло роли, есть я тут или нет. Потому что я никого не любила. И меня никто.

– Шмитти требует слишком много внимания к себе, – говорила я Кэти после уроков, когда мы, наконец, шли по школьному двору. – А София вообще думает, что она нечто недосягаемое.

Мы сидели за одним столом с пятого класса – Кэти и я. Меня всегда восхищало, что она про каждого находила, что сказать. Но в этот раз Кэти не ответила мне, как обычно, «да-да, точно». Вместо этого она произнесла:

– Тебе не стоит относиться к этому так серьёзно.

– Но они же подняли меня на смех, – возразила я. – И я не понимаю почему.

Это началось в последний учебный год. А ведь я при этом не делала ничего особенного. Всё было как и в предыдущие три года.

– Ты слишком зацикливаешься на этом.

Тут мимо нас пробежал кто-то с красным рюкзаком. Миколай. Я попыталась сделать такое безучастное лицо, чтобы по мне ничего не было заметно. Я ни с кем не хотела говорить о Миколае, даже с Кэти.

– Я уже начинаю сомневаться в себе, спрашиваю, кто я есть и всё такое, – сказала я.

Эта фраза выскользнула у меня сама собой.

– Окей, – сказала Кэти. И потом засмеялась. Это был типичный сухой смех Кэти, громкий и хрипловатый. – Иногда ты и впрямь бываешь очень странной.

Я сглотнула. И тоже засмеялась.

– Да, я знаю, – сказала я. – Давай сегодня что-нибудь устроим? Могли бы пойти в Аркаду.

– Нет, у меня сегодня наш самодеятельный театр, а потом мне надо присматривать за Мерли, мама на работе, – сказала она.

Мерли – это была собака Кэти. И по тому, как она это сказала, я уже могла бы кое-что заметить. Но я ничего такого не подумала.

– А ты, собственно, пойдёшь? В Летний театр? – спросила она. София каждый год играла у них главные роли, и каждый год я соглашалась с Кэти, что это просто неприлично.