– Шарли, я за тебя беспокоюсь, – сказала она.

В моей комнате было сумрачно. Я посадила Маркуса на кровать. Он был тёплый, и от него пахло сеном.

– Эй, маленький пират, – прошептала я. Это из-за чёрного пятна, которое обрамляло его правый глаз, словно повязка одноглазого пирата. Потом я пошла в кухню, завернула таблетку в листик базилика, вернулась и поднесла ему лекарство.

– Ты должен это съесть, хорошо?

Маркус был, если честно, моим единственным другом, наравне с Кэти. Вообще-то морские свинки не выживают в одиночестве, но Маркус как-то выживал, и это с самого начала нас сроднило. Потому что мы оба знали, каково это – быть одному, он и я.

Мы познакомились в приюте для животных. Я стояла там рядом с мамой под ярким растровым светильником, прямо на уровне глаз – клетка М.3.2. И в клетке М.3.2. сидела дрожащая морская свинка с чёрной «заплаткой» на правом глазу. Внимание, можно содержать лишь в одиночку, – гласило предупреждение на табличке, но я уже и без таблички это почему-то знала. Что мы подходим друг другу. Я выложила на стол десять евро монетами разной величины, мама заполнила бумаги по «усыновлению», и я, запасшись брошюрами типа «Нарушения в поведении морских свинок» и «Углы и норки: создайте грызуну идеальное жизненное пространство», блаженно направилась на парковку с моим новым домашним питомцем в руках.

Когда Кэти его впервые увидела, она протяжно ахнула:

– Ой-й-й, крыска!

И тут бы нам с Маркусом сразу заметить, что это не идеальное для нас жизненное пространство.

– Тебе бы тоже хотелось быть где-нибудь в другом месте? – тихо спросила я его теперь, у себя в комнате. – Где-нибудь подальше в большом, просторном мире?

И я посадила его назад в его клетку.

Вечером я чистила зубы и разглядывала себя в зеркале.

Волосы у меня нерешительной длины – полудлинные. Если бы отпустить их расти подлиннее, то я могла бы, пожалуй, блондировать несколько прядей, как это делает София. Мама часто получает комплименты за свои веснушки, но у меня они смешиваются с прыщами. Мне ещё никогда не удавалось совместить то, как я выгляжу и как себя ощущаю изнутри. Я целыми днями не вылезала из джинсовой куртки отца, но теперь, в майке, я отчётливее разглядела своё тело. Как, кстати, узнать, красивая ты или нет? Может, я и была бы красивой, будь я потоньше, – подумала я и потом попыталась, насколько возможно, не смотреть себе в глаза и вообще смотреть мимо себя и для этого сфокусировалась на плитке с цветочным узором у меня за спиной.

Не только всё вкусное перестало быть вкусным. Дело дошло до того, что всё светлое перестало быть светлым. Например, освещение. Я включала все источники света в комнате. Лампу на потолке, клик, лампу в изголовье кровати, клик, лампу на своём письменном столе, клик. Но всё равно что-то оставалось тёмным, хотя я и не знала, что именно.

Потом я смотрела сериал «Любовь на перепутье». Это была мыльная опера, серии шли каждый вечер, а в выходные часами прогонялись повторения предыдущих. В этой «Любви на перепутье» никому не надо было ходить в школу. Речь шла только о любовных похождениях Анны и Макса, об интригах Джованни, злодея. Иногда мы с мамой смотрели какую-нибудь серию вместе, в гостиной или на маминой кровати.

– Да они же все придурки, – часто говорила мама. Я соглашалась с ней и хотя бы на несколько минут чувствовала себя чуточку нормальнее.

В эту ночь я лежала без сна и смотрела в потолок.

Если достаточно долго смотреть в потолок, то, может быть, откроется окно во Вселенную, и я смогу потихоньку, тайком выскользнуть через него. Тогда бы я сбежала без оглядки на самый край моих мыслей.

И потом ещё на один шаг дальше.

Бр-р-р-р-р-р-р. Утром, по дороге к автобусу я пускаю руку скользить по зелёному металлическому забору, пока по поим пальцам не побегут мурашки, а потом они вообще немеют и становятся бесчувственными. Я делаю это каждый день – по дороге в школу и обратно. Туда и назад. Туда и назад. Мне не верится, что в промежутке пропадают целые школьные дни, недели, месяцы, потому что всякий раз, когда я проезжаю пальцами по металлическим рёбрам, мне чудится, будто я только что здесь проходила в другую сторону.

В автобусе я всегда садилась сзади и ждала. Через две остановки заходил он.

Миколай.

Он садился на пару рядов впереди.

В автобусе мы были чужими, хотя учились в одном классе. Я таращилась на его затылок. Его каштановые волосы были небесами моих школьных дней, потому что они никогда не бывали одинаковыми, всегда немножко другими, немножко иначе растрёпанными, и мне это нравилось. Миколай был красив по-своему, и я была уверена, что это видят все; и он был такой тихий, что я не сомневалась: с ним хорошо было бы разговаривать. Кроме того, он играл на гитаре в одной группе с двумя девятиклассниками, группа называлась «ЛИСЫ». Иногда они играли на школьных вечерах, а на Ютубе висело видео с их песней «Сироп», я уже столько раз смотрела эту запись, что выучила песню наизусть.

Я была влюблена в него с тех пор, как мы стояли рядом в телефонной цепочке для кругового обзвона, когда каждый передавал новость следующему по списку, а у Эстер никто не брал трубку. С тех пор я надеялась, что Эстер куда-то переехала или просто у них хронически не было электричества.

Что это любовь, я заметила по тому, что у меня сразу начинало биться сердце от любого красного рюкзака. Или бутылок с сиропом в супермаркете, лис всех видов, каштановых волос, звуков гитары, школьного автобуса, телефонов в целом и Миколая в частности. Я всегда пыталась мимоходом глянуть на его затылок, почти рассеянно, как во сне. Но на самом деле я всматривалась пристально.

Когда автобус остановился перед школой и я выходила, то заметила, что на его месте осталось что-то лежать.

Айпод Миколая.

Мне всегда хотелось иметь такой, но я так и не решилась попросить у мамы, потому что знала: у нас нет на это денег. Я хотела окликнуть Миколая, но он уже исчез из поля зрения. Через секунду замешательства я опустила его айпод в карман своей джинсовой куртки.

Он был холодный и тяжёлый.

Я отдам его Миколаю в школе.

На уроке музыки у меня не получилось его отдать, когда София запела песню из мюзикла Wicked. Когда заиграло пианино и София запела, меня против воли охватило такое странное чувство, немного как дурнота, но я не могла бы сказать точно, что это было.

– Улыбнись же, Шарли, – крикнул мне на перемене в коридоре господин Куле. Терпеть не могу, когда он это говорит.

На математике Миколай повернулся ко мне:

– Тебе ещё нужна линейка? – спросил он и наклонил голову так, чтобы волосы не падали ему на глаза, и я испугалась, что в любой момент из меня может вырваться что-нибудь на тему его красоты или моей любви.

– Нет, – сказала я и смотрела при этом линейке в глаза, в самую их глубину.

– Окей, – сказал он, и я попыталась расслышать в его голосе, часто ли он думал о наших телефонных звонках.

– Окей, – сказала я линейке, которую красивая рука Миколая теперь потянула через мой стол к себе, и она медленно исчезла из моего поля зрения.

Когда я вошла в спортзал, там уже звучала нервная рок-музыка господина Хюнермёрдера[1]. Наш физрук был худой, с длинными тёмными локонами, и поговаривали, что наша классная руководительница, госпожа Рейхова, отклонила его брачное предложение только потому, что не хотела именоваться Сюзанной Хюнермёрдер.