Когда мы бежали на разминке, меня обгоняли все. Лукас самый первый. Он был лучший по физкультуре. Я различила перешёптывание у себя за спиной, но, когда обернулась, стало тихо.

– «Любовь на перепутье» — такой дурацкий сериал, – сказала Дарья, как раз пробегавшая мимо меня. – Его никто не смотрит.

– Ну почему же, – сказала Эстер, бегущая с ней рядом. – Я, например, часто смотрю за ужином.

Тут бы и мне сказать, что я его тоже смотрю. Мне часто приходит в голову какая-нибудь реплика, когда разговаривают другие, но я всегда пропускаю момент её вставить.

– Быстрее, Ноймер! – крикнул господин Хюнермёрдер.

Я была самая неуклюжая в нашем классе, а может, даже во всей школе, а то и во всём городе. Я была такая нерасторопная, как будто кто-то всё переключил на замедленную съёмку, а ведь это я сама и переключила всю свою жизнь на замедленную съёмку.

Потом мы играли в «горячий мяч», а уж эта игра была для меня убийственной. Мы таскали по спортзалу синие гимнастические маты, от них воняло старой резиной, и я слышала за спиной хихиканье, но стоило мне повернуться, как оно тотчас смолкало. Кэти не выбрала меня к себе в пару. Она выбрала Софию.

– Извини, Шарли, – сказала она потом в раздевалке, – мне это надо было для оценки.

И я даже отнеслась к этому с пониманием. Обычно Кэти была единственной, кто меня вообще выбирал, но ведь я же не хотела, чтобы из-за меня она получила плохую отметку, тогда бы я чувствовала себя виноватой.

Большая перемена, площадка со столами для настольного тенниса, курительный уголок, стена.

– Мне надо как-то подтянуться, – сказала я Кэти, когда мы совершили наш привычный обход по школьному двору и уселись на каменное ограждение. Я ела сладкую плитку из автомата.

– Ой, – сказала Кэти, – как ты только можешь постоянно это есть?

И она ещё раз объяснила мне, что от этих плиток толстеют и всё такое.

– Ну и пусть, – ответила я. – У тебя сегодня будет время?

– На этой неделе моя очередь присматривать за Мерли.

– Ах, Мерли, да, конечно, – сказала я и отодвинула подальше мысль, как это странно, что у Кэти вдруг стало так мало времени. – А в субботу? – спросила я.

Кэти, казалось, о чём-то задумалась.

– В субботу я у Софии, – сказала она. – София пригласила нескольких человек к себе на гриль или вроде того.

– Нескольких человек из театра? – уточнила я.

– Да, наверное, но я думаю, что из класса тоже.

Мы с Кэти уже не раз злословили про Софию, так что я и не знала, что пойти к Софии было такой уж важной причиной.

– Это будет наверняка унылая скука, – тут же добавила Кэти, – и я пока не на сто процентов уверена, что пойду. Но если там будет обсуждение пьесы…

– Понимаю, – сказала я.

После школы я опоздала на автобус.

Я опаздываю на него чуть ли не каждый день, потому что он отправляется через три минуты после шестого урока. И я часто мечтала: вот бы уметь так быстро бегать, как Лукас. Каждый день успевала бы на автобус. А на спортивных праздниках получала бы медали. Никто бы не мог обогнать меня, и каждому хотелось бы узнать, в чём мой секрет. Но это была лишь мечта.

Бр-р-р-р-р-р-р-р. Ещё один день позади. Левой рукой я веду по выступающим рёбрам забора, а правой рукой сжимаю в кармане куртки айпод Миколая, как будто боюсь, что иначе он улетит. Придя домой, я сунула айпод себе под подушку и оставила его там – вместе с моей тайной влюблённостью – как мою чокнутую, безумную тайну.

На следующее утро на школьном дворе ко мне подошли Миколай и Эстер. В первый момент я обрадовалась, что они захотели со мной поговорить.

Но потом я увидела взгляд Миколая.

– Кто-то спёр айпод Миколая, – сказала Эстер.

Меня окатила волна стыда. Я грызла ногти и пыталась выглядеть как человек, под подушкой у которого не лежит чужой айпод. Я думала о том, кто я есть, и больше ни о чём. Наверное, просто плохой человек.

– Вот беда-то, – сказала Эстер, – эти штуки зверски дорогие.

– Если что услышишь, дай знать, ладно? – сказал Миколай, и меня доконало то, как он это сказал.

– Конечно, – ответила я.

Когда я пришла домой, мама ещё спала и Маркус тоже. Я не знала, куда мне деваться со своей виной и дурацкими мыслями. И я разбудила Маркуса, взяла его на руки и попыталась отвлечься в его тепле и в его запахе. Но у меня не получилось, и я больше не выдержала.

Я постучалась в мамину дверь.

Не дождавшись ответа, осторожно заглянула в комнату.

Там работал телевизор.

– У меня было ночное дежурство, Шарли, у тебя что-то срочное? – заспанно спросила мама.

Тут я уже могла всё представить заранее. Как она будет ругаться, если я расскажу ей про айпод.

– Нет, пустяки. Я только хотела сказать, что я дома.

– И для этого ты меня разбудила? – спросила она, и я закрыла дверь.

Итак, я отправилась к Кэти. Хотя она должна была присматривать за своей собакой, это же не мешало ей принять подругу. Я просто должна была рассказать ей про айпод.

Дверь открыла Паулина, старшая сестра Кэти.

– Шарли, а тебе чего? – спросила она.

Я всё ещё не врубалась.

– Я пришла к Кэти, – сказала я.

– Кто там опять? – На сей раз в прихожую выглянула Биргит, мать Кэти.

И только заметив нервный взгляд Паулины, я посмотрела мимо неё в гостиную.

А они там сидят.

София и Кэти. Сидят на диване и смотрят телевизор.

Госпожа Рейхова однажды сказала нам на уроке родного языка: каждой истории требуются начало, середина и конец, но моя история ощущалась сейчас как один сплошной конец.

В этот момент Кэти обернулась к двери.

И я отвела взгляд.

Впоследствии я не могла вспомнить, как я оттуда ушла. Сказала ли я хоть слово. Кэти меня обманула. Моя лучшая подруга меня обманула. Потому что я такая странная. Потому что у меня были неправильные мысли, которые вели к неправильным словам и всё портили. И потому что я была слишком тихой, слишком глупой и слишком чудаковатой, все от меня отворачивались. У меня больше не было отца. А теперь больше не было и лучшей подруги. И мне было стыдно. За всё, что я собой представляла.

Мой восьмой день рождения был первым без моего отца. И первым днём рождения, когда я называла папу «моим отцом», потому что мама вдруг стала называть его «твой отец» (а иногда ещё и добавляла «слабак»). И я знала, что из-за этих обстоятельств день рождения должен был стать печальным днём, но для меня он всё равно был счастливый. У мамы с самого утра было приподнятое настроение, когда она меня будила, а когда она вечером вернулась с работы, то сияла ещё больше.

– Сейчас будем праздновать, – решительно сказала она и прижала меня к себе. Моя голова уже тогда доставала ей до плеча, я это точно запомнила, потому что там была такая впадина, куда в аккурат умещался мой лоб. В тот день от неё больше пахло духами, чем стиральным порошком от её платья. Даже бабушка позвонила и велела нам быть счастливыми: «Ну так пусть же у вас сегодня всё будет хорошо!»

– Итак, не будем заставлять просить нас об этом дважды! – объявила мама и при этом подмигнула мне, и, хотя я тогда ещё не умела подмигивать одним глазом, всякий раз у меня закрывались оба, я уверенно ответила ей обоими глазами. Мы были сообщницами в этом деле. Мама надела своё лучшее платье и нанесла румяна, а когда я в ванной стояла рядом и любовалась ею, она повернулась ко мне и спросила: – Может, ради такого дня тоже хочешь попробовать?

Я благоговейно кивнула. Я знала точно, как пахнет кисть и как мягко она ложится мне на щёки.

– Ну, тогда вперёд! Что мы будем есть? – спросила она с таким азартом, будто мы были две бандитки, планирующие очередное нападение.

– Мороженое! – решительно распорядилась я. – Мы будем есть мороженое!

Когда нам после мороженого уже едва не стало дурно, мама решительно распахнула все окна и шагнула к нашей стереоустановке.