– Конечно, – сказала я, хотя не имела намерения видеть своих одноклассников чаще, чем необходимо.

Когда мы дошли до стоянки велосипедов, я заметила на земле монету, она блестела на солнце, но я её не подняла.

– Может, сходим в Аркаду на следующей неделе, – сказала Кэти.

– Да, может быть, – согласилась я.

Кэти села на свой велосипед и уехала.

– До завтра, – крикнула она.

– До завтра, – ответила я и подавила ужасное чувство, которое расползалось у меня в животе.

Чтобы стать лучшими подругами, нам с Кэти потребовалась всего одна пятиминутная перемена. Это было в конце пятого класса. Мы стояли рядом в умывалке туалета для девочек. Я подставила ладони под струю холодной воды и тайком наблюдала, как Кэти подводит себе глаза. Эта чернота выглядела потрясающе. Хотя мы были ровесницы, Кэти казалась старше. Она была во всём передовой, с опережением зажигания, она раньше всех узнавала, какие кроссовки в моде, как писать любовные письма, где купить увеличивающие бюстгальтеры, и эти её знания в равной степени меня восхищали и пугали.

– Что-то не так? – спросила она своим хрипловатым голосом.

Я помотала головой, но тут её холодный взгляд потеплел и вызывающе сверкнул:

– Хочешь попробовать? – спросила она, протягивая мне чёрный карандаш.

Пощипывало, когда я красилась, и глаз немного слезился, но я продолжала. Потом посмотрела в свои совершенно новые глаза. Более взрослые, более крутые, к моему удивлению и ужасу. Глаза были как у Кэти.

– Выглядит замечательно, – с гордостью сказала я.

– Замечательно? – Кэти сухо усмехнулась и, выходя за дверь, добавила: – Выглядит круто! – И я, стоя перед зеркалом, приколола себе эту фразу как орден на джинсовую куртку и больше никогда его не снимала.

Я опустила стекло пассажирской дверцы и высунула руку навстречу ветру. Я делала это всякий раз, совершенно автоматически. Сама не знаю почему.

– Что было сегодня в школе? – спросила мама.

Я смотрела на её профиль. Каждое лето у неё на лице высыпало невероятное множество веснушек, также на кистях и на предплечьях, а она была красивая, даже когда усталая, с той же естественностью, с какой я была некрасивой, и временами я втайне злилась на неё. Что она не передала мне это по наследству.

Маркус запищал у меня в ногах. Мы ехали к ветеринару, потому что у Маркуса в последнее время пропал аппетит. Маркус – так звали мою морскую свинку.

– В школе всё было хорошо, – сказала я.

Я не хотела, чтобы мама беспокоилась, чтобы она узнала о том ужасном чувстве у меня в животе. У неё и без того было много проблем с её ночными дежурствами в больнице и со всеми сверхурочными. В недели её дежурств она была нервной и рассеянной и всё равно заботилась обо мне, я это знала. Но, к сожалению, она тоже быстро заставляла меня срываться.

– Расскажи всё-таки, что новенького?

Вот такими вопросами, например.

– Ничего, – коротко сказала я.

Я иногда спрашиваю себя, кто я есть и всё такое. Зачем я вообще это сказала? Может быть, Кэти и права. Может быть, я действительно была странная. Я прикинула, смогу ли вообще когда-нибудь для чего-нибудь найти нужные слова. Слова, которые означали бы то, что я имела в виду, что я действительно глубоко внутри имела в виду. Но это была пытка. Потому что я стыдилась своих слов. И стыдилась своего молчания.

По радио пела Леди Гага.

– Всегда этот грохот, кто ж это выдержит.

Мама уменьшила громкость радио. И я подумала, как было бы хорошо, если бы можно было просто увернуть громкость у меня в голове, но там было ужасно громко, и всё было переполнено безумными мыслями. Безумные мысли, их становилось больше с каждым днём, и я не могла от них избавиться. Безумные мысли, которые за последний год размножились у меня в голове и ставили передо мной тысячу вопросов, на которые я не находила ответа. Почему я была такой, какая есть, – такой тихой, тупой, такой странной, – и почему я никак не могла научиться быть собой. Или хоть кем-нибудь.

Моей руке стало холодно от встречного ветра, но не по-настоящему холодно, недостаточно холодно. У меня тоже в последнее время не было аппетита. Как будто всё вкусное перестало быть вкусным. Например, «холодный чай». И я думала, что, может, в городе ходила какая-то инфекция, которой мы оба заразились – Маркус и я.

У ветеринара я не стала заходить в кабинет, осталась сидеть в машине. Я хотела побыть одна. Я увеличила обороты вентилятора. Мне было слишком жарко в моей джинсовой куртке, но я её не снимала. Понятия не имею почему и понятия не имею, почему я всё ещё носила её. Это была куртка моего отца, и я спасла её из мешка с одеждой, которую мама собралась отдать на благотворительность. Эта куртка никогда мне не шла и была слишком велика. Но всё равно, это была его вещь. И по крайней мере Кэти нынешним летом сказала, что у меня «крутой винтажный вид». Я передвигала пассажирское сиденье то вперёд, то назад и смотрела в пустоту.

Когда моя тишина впервые стала для меня проблемой, мне было семь лет. Отец стоял в прихожей с дорожной сумкой и непроницаемой миной. С каждой секундой он становился для меня всё более чужим. А накануне вечером я слышала его голос из соседней комнаты.

– Всё это для меня слишком, Хелен, – сказал он.

И теперь, когда я стояла в прихожей напротив него и его дорожной сумки, я не сказала: «Я не понимаю, что произошло».

Я не сказала: «Я боюсь тебя потерять».

Я не сказала: «Пожалуйста, останься».

Вместо этого я смотрела, как он словно в замедленной съёмке брал сумку, поворачивался, открывал дверь и уходил. И я – я забилась в свою кровать и включила телевизор.

Он оставил после себя дыру, дыру в форме моего отца, и я – через эту дыру – заглянула в пропасть, тогда как меня переполняла любовь, которой теперь некуда было деваться.

Я была слишком юной, чтобы знать, как происходит то и другое: стоять на краю пропасти и не падать в неё. Удержать любовь и не захлебнуться в ней. Итак, я сделала то же, что мама: я обвинила его и назвала слабаком. Но внутри себя я обвинила мою тишину. Ведь – конечно же – это я была той, кого ему стало «слишком». И потом, потом я делала попытки забыть его.

На обратном пути от ветеринара я держала Маркуса на руках. Какое облегчение было знать, что он снова выздоровеет.

– Может, мы просто давали ему неправильный корм. А теперь мы должны следить за тем, чтобы он действительно глотал таблетки, – сказала мама, ещё когда мы выезжали с парковки у ветклиники, но её голос размылся, слился с шумовым фоном, и всё звучало одинаково, каждое слово, каждый слог, каждый звук.

Я смотрела в небо, проплывающее мимо.

Оно было по-летнему голубым, с брюхатыми облаками разной величины. Оно никогда не бывает одинаковым, небо, оно всегда чуточку другое. Мне это нравилось. Бесконечность, широта, свет. Краски, из которых хотя бы одна не имела даже названия, и облака, из которых хотя бы одно походило на Маркуса. Странно, что позади неба скрывалась Вселенная. Иногда я пыталась представить себе её, Вселенную, но всякий раз, наталкиваясь на край моих мыслей, я сдавалась.

– Ну где ты опять затерялась со своими мыслями, Шарли? – спросила мама.

Я кусала ногти и злилась, что не могу это остановить.

– Нигде, – сказала я и задумалась, как называется чувство, когда ты печалишься из-за всей той красоты, которую пропустил в прошлом, и из-за всей той красоты, которую ещё пропустишь в будущем.

Когда мы припарковали машину перед нашим домом, я снова подняла пассажирское стекло и спросила себя, стану ли я когда-нибудь кем-нибудь хоть для кого-нибудь. Но этот вопрос мелькнул лишь на одну секунду. И тут я заметила, что мама смотрит на меня. Она смотрела на меня так, будто только что получила плохую новость, и этой плохой новостью была я.