— Не верят, что у скалы другие помогут. Прирежут и заберут всё, что есть. Духи отвернулись от нас, иные это углядят, — сказала кряжистая женщина по имени Инта.

Она была одной из старейших в стае. Даже старше Хары. И знала травы, умела лечить. Если бы не она, может, женщины уже перерезали бы гурьбой глотку шаману, даруя кровь великим духам. Но она была на его стороне. Он ценил это ровно так же, как охотник ценит копьё, пока то не сломается.

«Если Красные Клювы или Каменные Когти попадутся… С ними говорить не выйдет, — размышлял Такра, облизывая губы. — Главное — сесть у костра да ягодной воды подать. И меня примут. Потаюсь немного, подлижусь, да тамошний шаман со скалы сорвётся».

Такра даже не думал о спасении этой стаи. Её уже было не спасти. Одни женщины, дети да слабый вождь. Нет. Тут всё кончено. Но ему ещё нужно было время, чтобы найти себе новое прибежище. Выживать он умел. Это была уже третья стая. И он даже мог предположить, что сам являлся проклятьем для каждой. Но ему было плевать на проклятья.

— Сколько ягод собрали? — он скосил взгляд на травницу.

Та была невысокой, хромой. Её руки всегда были скрыты от глаз в рукавах, а ремни оборачивали локти, чтобы тянуть волокуши. Капюшон никогда не обнажал головы, Такра даже забыл, какого цвета её волосы. Но главное — её лицо прикрывала маска с изображением красноголовой птицы. И он знал, что скрывалось за этой маской. Бугристая безбровая жабья морда, изъеденная великим Чёрным Ртом. Тот же рот откусил ей нос, сожрал три пальца, иссушил левый глаз. Но она осталась жива. Чёрный Рот почти никогда не отпускал живых.

Его невольно передёрнуло, даже его. Шаман отвернулся. Вгляделся в изгиб реки. За ним ещё пять дней пути, и они придут к Белой скале.

Он обернулся, глянул на волокушу, набитую тёплыми шкурами, лучшей костью и камнем. Он немало выменял у мужчин, что три дня назад тёмным дымом улетали в небо. От скалы до волков будет шесть-семь дней без груза.

— Собрали много красных пальчиков. И колючих изнутри нашли, гроздья красных слёз — горьких и кислых.

Такра знал, что ему не подойдёт шиповник, рябина или калина, как и боярышник. Но барбарис, который она называла красным пальчиком, был как нельзя кстати. Он пробовал много раз, с разными ягодами, знал, в каких таилась жизнь, а какие умирали без дыма.

— Поговори с женщинами, я хочу все ягоды красных пальчиков. Шкур и кости дам.

— Нет, Такра, — покачала головой Инта.

— Что⁈ — у шамана аж дыхание перехватило. Что он только что услышал?

— Они знают, зачем тебе ягоды. Знают, что ты будешь делать ягодную воду. Думают, она забрала силу вождя и охотников. Ты ведь её не пил никогда, только им давал да менял на всё, что глазу приглянется.

— Гиенье дерьмо… — прорычал шаман. — Дам лучшие шкуры… а если не выдадут, духи не пустят их мужчин к великим Небесам.

— Не говори так, Такра, — Инта немножко нажала. — Не ты же вёл мужчин, а духи. Скажешь им, что духи не пустят к небу, так значит, всё же не было их там, ты вёл.

«Она права… Давить на них сейчас опасно. Но времени мало, нужно начинать заниматься водой. И ягодам срок невелик», — он ощущал, будто всё глубже и глубже увязал в болоте.

Да ещё и она…

Инта не боялась его. Она вообще ничего не боялась. Порой казалось, что внутри она уже мертва. Её не интересовали страсти, жар мужского тела, хорошая печень или красивый камень. И Такра даже не представлял, что заставляло её идти дальше. Жалкая женщина. И это внушало уважение.

— Они не дадут тебе ягод. Ты не сделаешь новой воды.

— Зачем ты мне это всё сказала?

— Потому что ты спросил, — она подняла голову, и он сквозь прорези в маске рассмотрел один из её глаз — слепой, серый. — Ночью этой, а может той, тебя навестят женщины.

И тут в её голосе показалась насмешка, нескрываемая.

— Инта! — бросил он, искривив морду.

— Духи и впрямь оставили нас. И тебя тоже.

И с тем она свернула правее и побрела сама по себе. А может, показала всем, что более не имеет дел с шаманом. Показала, что даже травница не желает говорить с ним.

Такра сглотнул, опустил глаза в землю и ощущал, как тряслись его колени. Он вновь чувствовал дыхание смерти на затылке. Точно как в тот день, на том плато.

— Это он… это всё из-за него, — шипел сквозь зубы шаман.

Но его никто не слышал.

И никто уже не слушал.

Такра почти не помнил, как дотащил волокушу до новой стоянки. Он всё время думал о другом: о том, что было, и что будет, о том, что ему делать дальше.

Плечи горели, кожаные ремни натёрли до мокрого мяса. Он давненько лично не таскал волокуши. А ведь добра у него скопилось больше, чем у любого иного. Ему было трудно расстаться со своим. Остальные этой его стороны не понимали, смотрели как на дурака, когда он едва не задыхался, таща груз.

Но теперь ему предстояло поставить шалаш на ночь. Самому, никто ему не поможет, к себе не впустит.

— Плевать… — всё шептал он.

Пока он ставил небольшой шалаш, он поглядывал в сторону женщин. В его голове только и повторялось:

«Ночью этой, а может той, тебя навестят женщины».

Сейчас они возились у кострищ, разводя огонь, растягивали шкуры и разбирали волокуши. Казалось, всё как обычно. Но нет, он видел и слышал: стало тише, менее хаотично, словно заранее выверенно. Они говорили между собой только шёпотом, чтобы он не услышал. А может, для того, чтобы нервничал. Даже дети замолкли, чуткие до атмосферы.

«Ждут ночи», — понял он.

И от этой мысли внутри стало холодно.

В небольшом, кривоватом шалаше пахло его собственным потом от старых шкур — новые он не трогал, — гнилыми ягодами, чей запах пропитал едва не каждую вещь, и сухими травами. Запахи, что раньше казались ему силой, дарующей власть, теперь казались душными и мёртвыми.

Он опустился у задней стенки, подтянул к себе мешок с пожитками и вытащил костяной кинжал с обсидиановым лезвием.

Кремень был тёмный и блестящий, иссиня-чёрный. Лучший камень. Острейший. Мужчина, у которого Такра выменял его, остался ещё в той пещере. Очередной вождь, коих он видел немерено по меркам иных.

Старик провёл пальцем по лезвию и тут же отдёрнул руку. На подушечке выступила кровь. Он облизнул палец и выудил мазь. Не готов был так глупо помереть.

— Плевать, — прошептал он.

Голос прозвучал жалко.

Шаман сел напротив входа. Полог висел неподвижно. Наверное, со стороны казалось странным, что он повесил шкуру. Очаг-то снаружи, шалашик совсем крохотный. И он чувствовал, как морозило поясницу и хребет.

— Плевать…

Ему всё время мерещилось, будто с той стороны кто-то стоял и дышал. Ждал, когда он заснёт. Прислушивался и искал подходящий момент.

— Ха… ха…

Снаружи потрескивали костры. Шептались женщины. Иногда плакал какой-то ребёнок. Где-то кашлял Кай-Хак — он знал этот кашель, хриплый, с мокрым бульканьем, и он почему-то раздражал Такру сильнее всего.

«Слабый и жалкий идиот… Тупой, неспособный убить мальчишку, пожранный духами живой воды, а всё равно вождь. А я? Я всегда говорил с духами. Я видел огонь внутри воды, они не просто так даровали мне его. Я открывал глаза мужчинам. И я вёл их. Я…»

Он не заметил, как до боли сжал рукоять.

— Духи вели, — прошептал он. — Духи. Не я.

Полог колыхнулся.

— Кто⁈ — вскочил Такра, выставив кинжал.

Но это был только ветер.

— Никого нет… нету… — он вновь уселся на шкуру. — Пойти к Кай-Хаку? Они туда не сунутся.

Но он знал, что тот сейчас в таком состоянии, что одно неверное слово — и он кинется на него. Нет. Ничего, скоро вода кончится.

— А что мне тогда делать?

Он не знал. Но ощущал, что обязательно найдёт решение. Всякий раз, когда жизнь его была на волоске, он выживал.

Он сглотнул и замер, держа кинжал. Сейчас всё, что он мог, — ждать, слушать, быть готовым. Придётся — он перережет глотки всем: женщинам, детям, вождю.

— Плевать…

Кто-то прошёл рядом с шалашом.