Он навострил уши.

Медленные шаги. Не тяжёлые, точно женские. Остановились.

Такре показалось, что он слышал дыхание.

— Кто там? — спросил он.

Ответа не последовало.

Он подался вперёд, встал на четвереньки, вытянул шею, пытаясь разглядеть что-то в щель полога. Снаружи уже было темно. Луны не было. Он ничего не видел.

И всё же решил припугнуть:

— Я слышу, — прошипел он. — Филин слышит даже мышь под снегом.

В ответ опять только тишина.

Потом где-то сбоку хрустнула ветка.

Такра резко повернулся, ударился плечом о жердь, едва не выронив кинжал. Сердце забилось так сильно, будто хотело выскочить через горло. Он ждал, что сейчас шкура взлетит, внутрь ворвутся тени, руки, зубы, каменные ножи. Они навалятся гурьбой. Не дадут даже крикнуть. Перережут горло и скажут, что так велели духи. Или вовсе ничего не скажут. Перед кем отчитываться?

Но никто не пришёл.

«Кто-то там точно был… я слышал», — говорил он сам себе.

Ночь тянулась бесконечно долго.

Порой он начинал клевать носом, но тут же вздрагивал и вскидывал голову. Ему постоянно мерещились шаги совсем рядом.

Под утро он уже не понимал, слышал ли всё это на самом деле.

А когда небо за пологом посерело, Такра всё ещё сидел с кинжалом в руке.

— Ха… ха… — дыхание паром вырывалось из его рта.

День был таким же, как и вчера. И от этого было так мерзко.

Он снова тянул гиенью волокушу. Ремни легли на старые ссадины, и он сжимал челюсти, чтобы не стонать. Нельзя было показывать слабость. Нельзя было дать им увидеть, как дрожали его ноги. И более всего — когда он стал таким?

— Плевать… — повторял он.

На новой стоянке, под вечер, он наконец взглянул как следует на женщин. Они и правда занимались обычными делами. На него не глядели. Может, им и впрямь плевать? Может, Инта решила поморочить ему голову?

«Может… я сам всё надумал?» — вдруг пришла мысль.

Эта мысль была сладкой, как первый глоток ягодной воды. И такой же опасной.

Он дошёл до шалаша Кай-Хака. У входа сидела Кара. Она взглянула на него, но не сказала ни слова.

— Мне нужен Большое Крыло, — сказал Такра, так было положено. Создавать вид, будто Кай-Хак и впрямь что-то значит.

Женщина молчала и глянула на него пустыми глазами. Её лицо было покрыто синяками. Тело, скорее всего, тоже. Кай-Хак был невыносим, когда вода покрывала его разум. Он трогал лишь Таку, словно она была живым духом. Остальных же будто вопреки — хуже последней мухи. Они ведь были забраны им. Принадлежали ему.

— Скажи Кай-Хаку.

Она отодвинула полог.

Изнутри ударил запах кислого пота, рвоты и перебродивших ягод. Кай-Хак лежал на боку, обхватив мех обеими руками, как ребёнок держит грудь матери. Губы у него были мокрыми, подбородок липким. Он что-то бормотал, но слов было не разобрать.

— Большое Крыло, — осторожно позвал Такра.

Кай-Хак открыл один глаз. Мутный и красный. В нём уже не было и следа от Большого Крыла, не было той властной величественности и горячей отваги. Там и человека-то едва было видно.

— Ещё… — прохрипел он.

— Потом. Сначала слушай. Женщины…

— Ещё! — Кай-Хак попытался подняться, но только ткнулся лицом в шкуру. — Дай!

Такра сжал зубы.

— Ты должен выйти к ним. Сказать, что духи…

— Дай, Филин… дай… — вождь заскулил. — Горло сухое. Всё сухое. Дай…

Такра смотрел на него, и внутри поднималась такая ярость, что пальцы сами легли на рукоять кинжала. Но вместо этого он достал небольшой мех из-за пояса.

— Пей, — бросил Такра, швырнув мех вождю.

Он нужен был Такре покорным, пусть и бесполезным. Такра был жив благодаря тому, что у него была эта вода. В противном случае Кай-Хак убил бы его ещё той ночью, не уберегли бы ни духи, ни люди. Да и женщины, скорее всего, уже говорили с ним. И раз Такра жив — вождь добро не дал.

«Но насколько у них хватит терпения? Способен ли такой вождь остановить женщин?» — думал Такра, глядя, как Кай-Хак впился в мех с жадностью зверя.

Кара у входа тоже смотрела.

Такра почувствовал этот взгляд и обернулся.

Она сразу отвернулась.

Но он успел увидеть.

Презрение.

«Это ведь я сделал его таким. Я сделал, — думал он, шагая к своей волокуше. — Вождь ничем не мог помочь мне. Что мне делать?»

Ночь пришла слишком быстро.

Но Такра подготовился к ней лучше, чем в прошлый раз.

Он подтащил к входу тяжёлый свёрток со шкурами, чтобы нельзя было ворваться сразу. Рядом положил посох, кинжал, короткий дротик с длинным остриём. В маленькой ямке тлел уголь. Дыма почти не было, но свет позволял видеть полог.

Он сидел, скрестив ноги, и рвал зубами сушёное мясо, запивая травяной водой. У него был запас, не было нужды ходить к женщинам за едой. Кинжал всегда лежал на коленях.

Этой ночью ему было уже не так страшно, и не потому, что опасность ушла. Нет. Просто он к ней привыкал, да и, смотря вокруг, не видел угрозы.

«Не придут, — думал он. — Они женщины. Могут только шипеть. Скалить зубы могут. Но без мужчины не решатся. Инта их не поведёт — ей всё равно, они о своей тушке заботятся. Да и я Филин! Я слышу духов! Куда там женщинам!»

Он даже позволил себе выдохнуть. И даже решился лечь. Не полностью, лишь боком, так, чтобы рука всё ещё держала кинжал, и он был готов вскочить в нужный момент. А глаза предательски болели, казалось, веки набились песком, и он тянул их вниз. Так хотелось спать.

И вновь — шорох снаружи.

Такра открыл глаза. Схватил кинжал крепче.

Полог был неподвижен.

Он лежал, не дыша.

И вновь шорох. Теперь сбоку, совсем близко. Затем шёпот, совсем тихий. Слов не разобрать, можно было легко спутать с шумом ветра.

«Это жуки копошатся. И ветер шумит», — думал он, едва разбирая собственные мысли сквозь бой сердца.

Но его уже начал опутывать страх, как паук опутывает муху. Виток за витком нить покрывала тело, связывала.

Такра медленно сел.

— Я слышу вас.

Шёпот вдруг оборвался.

Старик сглотнул. Горло пересохло.

— Уходите. Духи рядом со мной.

Тишина.

И тут он вдруг сорвался:

— Уходите! — уже громче сказал он. — Я прокляну! Ваши дети родятся без глаз! Ваши мужчины не найдут тропу к Небесам!

Тишина.

— Прочь!

И вновь только тишина.

Он стоял, тяжело дыша, с кинжалом в одной руке и посохом в другой. Ждал чего-то, нового шёпота. Но больше ничего не было. Только ветер, треск костров, звук сонных вдохов.

Этой ночью он уже не пытался лечь.

Этим днём он уже едва шёл. Волокуша стала куда тяжелее. Хотя вещей в ней было столько же, сколько и вчера. Даже немного меньше.

Плоть не желала ему подчиняться, помогать. Плечи слабели, то и дело прижимались к шее, ноги заплетались, спина ныла, иной раз резко начинала болеть, стихала. Несколько раз он спотыкался и падал на колени. Никто не помог. Ещё бы.

— Плевать… мне плевать…

Один раз рядом прошла девочка лет семи. Посмотрела на него с любопытством.

Такра оскалился.

Девочка убежала.

Он поднялся, снова впрягся в ремни.

«Я этого не заслужил, — думал он, глядя в землю. — Не заслужил. Я просто хотел жить. Все хотят. Мужчины хотели женщин. Женщины хотели мяса. Кай-Хак хотел силы. Я дал каждому то, что он хотел. Разве это вина? Разве плохо знать, куда дуть, чтобы огонь горел?»

Под ногу подвернулся «живой камень», и он едва не рухнул.

— Гиенья кость… — выругался он.

Он сжал ремни, потянул.

«Я не убивал их. Не моя рука держала копья волков. Не моя. Я только сказал. Только показал тропу. А разве тропа виновата, что по ней идут глупцы?» — Он не понимал, почему всё так.

Но где-то глубоко, там, куда он не любил заглядывать, шевельнулась другая мысль.

Он видел их лица перед уходом. Возбуждённые, злые, жадные. Он сам раздувал этот огонь. Сам говорил о крови, добыче, молодой плоти. Сам поил их водой, от которой кровь становилась горячей, а разум лёгким.