Дедушка Ду не обращал на меня внимания, все из-за той проклятой миски с бычьими яйцами. Я прекрасно понимал его настроение. Он подвел Двуспинка к софоре и привязал повод высоко к стволу. Чтобы бык не мог лечь, он оставил совсем короткий кусок веревки. Двуспинок вытянул шею, будто его подвесили на дереве. Я невольно восхитился его смекалкой, ведь это же такой простой выход, и как я сам не догадался? По его примеру я так же привязал старшего и младшего лусийцев к другому дереву. Теперь и я был свободен.

– Дедушка Ду, да вы голова! – воскликнул я.

Он, присев на пологий склон дамбы, холодно ответил:

– Моей голове с вашей не тягаться, батюшка!

– Мне же всего четырнадцать, меня нельзя батюшкой называть! – воскликнул я.

– А кого еще называть, как не вас? Себя, что ли? Я – батюшка, но мне и кусочка бычьего яйца не перепало, а ты – не батюшка, а все целую миску сожрал! Вот ведь времена пошли, никакой справедливости не осталось!

Чтобы успокоить его, я сказал:

– Дедушка Ду, вы правда думаете, что я съел целую миску бычьих яиц? Я же просто так сказал, я наврал вам!

– Значит, ты не ел? – обрадовался дедушка Ду.

– Вы, батюшка, только подумайте, – продолжал я, – дядя Ма голодный как волк, товарищ Лао Дун свирепый как тигр. Им не то что шести – и шестидесяти яиц не хватило бы!

– Но на тарелке же осталась добрая половина! – не сдавался старик.

– Разве вы не поняли? Это они тете Ма оставили.

– Вот же засранец, – проворчал дедушка Ду, – никогда не знаешь, верить тебе или нет.

Но я знал – он поверил, что яиц я не ел. По его ровному дыханию я понял, что он успокоился. Достал из-за пазухи курительную трубку, набил табаком, прикурил от вонючей бензиновой зажигалки. Едкий дым, словно нож, пропорол цветочный аромат софор.

Наступила глубокая ночь, в деревне погасли последние огни. В отсутствие луны по небу рассыпалось множество звезд. По переливающемуся Млечному Пути скользнула падающая звезда. Через дамбу до наших ушей долетал переливчатый, словно стеклянный, перезвон речных волн. Цветы софоры, сбившиеся в пышные гроздья, были словно живые. Теплый южный ветерок ласкал мое лицо.

Апрельская ночь была прекрасна, но, вспомнив пышущую здоровьем Ду Ухуа, я почувствовал, как она становится прямо-таки досадной.

Дыхание старшего и младшего лусийцев было ровным, а вот Двуспинок дышал тяжело. В животах быков урчало. Как и у меня в животе. Проведя много времени с коровами, я тоже научился отрыгивать жвачку. Съеденные бычьи яйца поднялись обратно. В идеале следовало бы медленно их разжевать, распробовать как следует, но я боялся, что дедушка Ду, который был хитрее обезьяны, учует запах, и потому силой загнал их обратно. В душе я ликовал, ощущение было такое, будто у меня припрятана миска мяса, когда все вокруг голодают. Но сейчас жевать жвачку было нельзя.

Я придвинулся к дедушке Ду.

– Дедушка, дайте затянуться.

– Мал еще курить!

– Только что звали меня батюшкой, а теперь вдруг мал?

– Тогда было тогда, а сейчас – это сейчас. Человек должен говорить то, что уместно в данный момент! – Он стукнул трубкой о подошву и с обидой добавил: – Лет двадцать назад, будь передо мной не то что вонючие бычьи яйца, а хоть целое блюдо жирной свинины, я бы и то не позарился!

– Дедушка Ду, да вы опять хвастаете! – сказал я.

– Была бы охота хвастаться перед таким сопляком, как ты! – фыркнул дедушка Ду. – Слушай сюда: в те времена в каждый базарный день в Масане мой батя как минимум пять цзиней мяса покупал, и это по старому весу – пять, а по-нынешнему – все семь с лишним! А если не мясо, так рыбу: черного амура, макрель, горбыля, рыбу-лягушку, каракатицу… Тогда рыбный рынок в Масане на три ли тянулся! Когда софора цветет, как раз сезон волосохвоста в разгаре, лежит по обочинам и сверкает так, что глазам больно! Большие белые креветки попарно на бамбуковых шпажках: пара – полцзиня, две пары – целый цзинь, и за пару всего два медяка. Тогда можно было есть что душе угодно, были бы деньги. А сейчас? Нигде уже не сыщешь ни таких креветок, ни волосохвоста, хоть сколько у тебя денег. Эх, куда все добро подевалось? Кто его все пожрал? Зять мой старший говорит, что все на экспорт пошло. Ну разве китайцы не дураки? Добро свое за бугор отправляют, нет бы самим съесть! Деньги, говорят, выручают. А где эти деньги теперь? Просто народ дурачат! Да только нашего брата не так-то легко провести. Вроде молчим, а в душе все как в чистом зеркале. Вот взять нашу коммуну – больше сорока бригад, сотни звеньев, семь-восемь десятков тысяч ртов! А на весь базар одну свинью режут! Да и той даже на все начальство не хватает. А вот раньше на мясном рынке в Масане одних свиных туш на прилавках тридцать с лишним, не говоря уж о тех, кто быков, ослов да собак забивал, только скажи, чего душа пожелает. Быки тогда были здоровенные, мясистые, бататом да жмыхом откормленные – так аж лоснились, ходили вразвалочку, как живые горы мяса. С одного быка больше тысячи цзиней выходило. А сало было в три пальца толщиной! Куски ровнехонькие, как тофу, в котел бросил – раз-два, и сварилось. Возьмешь пять медяков, купишь цзинь горячей говядины, прихватишь четыре ляна гаоляновой водки, сядешь на скамейку, потягиваешь, закусываешь, по сторонам любуешься. Ну, ты представляешь, каково это?..

Я сглотнул слюну и спросил:

– Дедушка Ду, вы мне лапшу на уши вешаете? Разве в старом обществе действительно было так хорошо?

– Парень, кто сказал, что в старом обществе было хорошо? – спросил он. – Я просто рассказал, каково это – есть жирную говядину с горячей водкой.

– Но вы же ели эту говядину и пили водку в старом обществе?

– Ну… это… вроде бы да…

– Значит, говоря, что есть жирную говядину и пить горячую водку было хорошо, вы хвалите старое общество! – торжествующе заключил я.

– Ах ты, гаденыш! – рассердился дедушка Ду и вскочил. – Это ты мне ловушку подстроил и заманил туда!

– Это не я ловушку подстроил, это у вас проблемы с классовой позицией! – парировал я.

– Голубчик, просветите неразумного, что такое классовая позиция? – осторожно поинтересовался он.

– Вы даже этого не знаете?

– Я правда не знаю.

– Ну, классовая позиция… в общем, в старом обществе не было ничего хорошего, а в новом – все везде хорошее. У бедняков и середняков нет ничего плохого, а у тех, кто не бедняки и середняки, – ничего хорошего. Теперь поняли?

– Понял, понял, – закивал он. – Но… мяса и рыбы в те времена и правда было больше, чем сейчас…

– Больше-то больше, да беднякам и середнякам все равно не доставалось – все помещики и кулаки съедали.

– Зря ты так говоришь, юноша. Некоторые помещики и кулаки правда ели с неохотой, а некоторые бедняки, наоборот, очень были охочи. Вот, например, семья Фана Седьмого: у жены с детьми даже целых штанов не было, а они все жрали да жрали. Как соберут урожай, так тут же мчатся на рынок, продадут, купят рыбы да мяса, проедят все зерно, а потом идут к горе Наньшань побираться.

– Да вы клевещете на старых бедняков! – воскликнул я.

– Да-да-да, клевещу, клевещу, – ответил он.

Так, сидя рядышком, мы замолчали. Ночной воздух загустел, уже стелился туман. С реки доносилось кваканье лягушек.

– Лягушки заквакали – значит, через тридцать дней можно будет есть свежую пшеничную муку… – пробормотал он себе под нос. – А уж какая она крепкая, свежая-то! И пельмени хороши, и лапша, и лепешки, да и паровые булочки – объедение! Белые такие, пышные, а уж если разломишь, так от запаха и опьянеть можно…

– Дедушка Ду, – не выдержал я. – Умоляю, хватит про еду говорить! Чем больше слушаю, тем больше есть хочется!

– Ладно, ладно, не буду, – ответил он, закурил трубку и угрюмо затянулся. Огонек в трубке то разгорался, то угасал, освещая его старое лицо.

Я зевнул во весь рот.

Он тоже зевнул во весь рот.

– Лохань, нельзя нам такими глупыми быть, – сказал он. – Главное – не дать быкам лечь, верно?

– Верно! – согласился я.