– Лохань, потерпи еще чуток, – ответил старик. – Я поем и сменю тебя.

– Да я с полудня во рту маковой росинки не держал! Живот к позвоночнику прилип!

– Какие между нами счеты? Всю зиму да полвесны бок о бок быков пасли, можно сказать, старые друзья! Ты же не развалишься, если чуть подольше погуляешь с ними.

«Вот ведь старый хрыч, – подумал я. – Опять сладкими речами голову морочит. Не на того напал!»

Я швырнул веревки на землю:

– Двуспинок вот-вот на пузо рухнет. Сдохнет бык – посмотрим, с кого бригадир за это спросит!

Мой трюк сработал: дедушка Ду выскочил с огорода, словно испуганная обезьяна.

– Лохань, Лохань, не надо так! – взмолился он, подхватывая веревки и суя их мне в руки. – Погуляй еще немного, а я уж пойду домой поем.

И потрусил домой.

– Так с моим отцом обращаешься и еще мечтаешь меня потрогать? – холодно сказала Ухуа.

– Если бы ты дала себя потрогать, разве я бы так с ним обращался? – парировал я.

Мы кругами водили изможденных быков по переулку у дома рябого дяди Ма. Каждый раз, оказываясь у его ворот, не сговариваясь, останавливались, затаив дыхание, прислушиваясь к звукам из дома. Глаза дедушки Ду горели в полумраке. Он шумно втягивал воздух носом и бормотал:

– Черт побери, как же пахнет!

Я и правда уловил аппетитный аромат, хотя и не был уверен, что это точно жареные бычьи яйца. Но каким еще жаревом могло пахнуть, если не бычьими яйцами?

Я бросил старику веревки от лусийских быков и рванул к дому, забыв обо всем на свете – но только не о миске с бычьими яйцами, которую пообещала тетя Ма. Она говорила, что оставит мне миску и позовет, когда стемнеет. Но уже давно наступила ночь, а она так и не пришла за мной. Стоило ли ждать, когда меня позовут? Нужно ли вообще ждать, когда меня позовут на бычьи яйца? Разве я кто-то настолько важный? Если я не воспользуюсь моментом и не ворвусь сейчас, эту миску наверняка слопает неизвестно кто.

Дедушка Ду не только не поймал брошенные ему веревки, но и выронил свои.

– Куда это ты собрался? – зло спросил он, схватив меня за руку.

– Пойду посмотрю, что там тетя Ма жарит, – ответил я.

– Не тебе туда ходить, – сказал он. – Если кому и смотреть, так это мне.

– С какой это стати? – выкрикнул я, изо всех сил стараясь вытащить руку из его хватки.

– Я старше, – отрезал старик. – Да и дело к бригадиру имею, совета надобно спросить.

Он пихнул меня обратно к быкам:

– Смотри в оба, чтоб не легли!

И со свирепым видом ворвался во двор рябого дяди Ма.

Во мне закипела ярость. Мне живо представилось, как этот старый хрен пожирает бычьи яйца из миски, которая по праву должна была быть моей.

«Лусийцы, старший и младший, Двуспинок, вы, что яиц лишились! – мысленно закричал я. – Коли хочется – ложитесь! Не боитесь, что рана разойдется, – ну и ложитесь! Нажились на этом свете – так и ложитесь!»

Как я, известный на всю деревню отпетый сорванец, мог позволить старому хрычу Ду отобрать мое по праву лакомство? Бросив быков, я крадучись пробрался во двор. Но страх перед дядей Ма все же удержал меня от жесткого вторжения. Требовалась разведка.

Избегая света, падавшего из дверей кухни, я пригнулся и прокрался к освещенному решетчатому окну. Оконный переплет был заклеен белой бумагой. Как рассказывали в историях, я высунул язык и кончиком размочил бумагу, проделав дырочку. Заглянув в эту дырочку, я прежде всего заметил тарелки на водруженном на кан столике из лакированного красного дерева. Тарелок было три: в одной оставалось немного жареных бычьих яиц с луком, в другой – немного жареных бычьих яиц с луком, в третьей – еще около половины тарелки жареных бычьих яиц с луком. Помимо этих тарелок, на столике красовались две зеленые чарки для вина, а кроме этих зеленых чарок для вина – еще две пары красных палочек для еды. На столе также возвышалась зеленая бутылка из-под пестицидов. Конечно, сейчас в ней был не пестицид, а крепкая водка. В те времена мы любили хранить спиртное в бутылках из-под пестицидов. Когда пестицид заканчивался, мы бросали бутылки в реку вымачиваться, через три-пять дней вытаскивали и наливали в них вино. Рябой дядя Ма говорил, что в таких бутылках вино приобретает особенный аромат. На кане друг напротив друга, разделенные столом из лакированного красного дерева, сидели рябой дядя Ма и товарищ Лао Дун.

Красная столешница лоснилась, как шкурка баклажана. Это было приданое, которое тетя Ма привезла с собой, выходя замуж за рябого дядю Ма. Низенький столик считался их фамильной ценностью, и выносили его только к самым почетным гостям. «Товарищ Лао Дун, да вы, оказывается, важная птица!» – подумал я. Со стороны рябого дяди Ма на краю кана сидела, развернувшись боком, тетя Ма. Ее губы блестели жиром – судя по всему, она тоже воспользовалась палочками рябого дяди Ма и угостилась. Ее лицо порозовело – судя по всему, она пригубила из его винной чарки. Наконец в поле моего зрения попал мерзавец дедушка Ду, сидевший на длинной скамье перед каном. Тот самый старый хрыч Ду Юйминь, который пообещал выдать за меня свою дочь Ду Ухуа, но обманул и обручил ее с плотником из соседней деревни. Официально его звали Ду Юйминь, но мы никогда не называли его так, мы звали его Трумэном. Трумэн сидел на скамье, положив руки на колени, с прямой спиной, точь-в-точь первоклашка. На его подбородке торчала седая козлиная бородка. Лицо было вытянутое, верхняя губа – короткая, а нижняя – длинная. Причем не только длинная, но и толстая. Глаза у него были один больше другого. Большой стал таким из-за нарыва на веке, который случился с ним в молодости. Маленький глаз бегал туда-сюда, а большой смотрел прямо и не двигался. На нем был черный стеганый ватник с рядом медных пуговиц посередине. Он говорил, что эти пуговицы достались ему от деда. Медные пуговицы сверкали, точь-в-точь как его башка.

– Товарищ Лао Дун, бригадир, докладываю вам, – сказал он, дергая толстой губой. – Яйца у старшего и младшего лусийцев уже не кровят, и у Двуспинка во время ужина тоже перестало кровить.

– Хорошо, хорошо, – ответил товарищ Лао Дун. – Раз кровь остановилась, значит, все в порядке.

Лицо товарища Лао Дуна из серовато-белого стало лилово-красным – видно, он уже изрядно выпил. Как государственный служащий, он не мог сидеть по-деревенски, скрестив ноги. Они у него были длинные и непослушные, и он то вытягивал их, то поджимал.

– Товарищ Лао Дун, если вам неудобно, подложите нашу подушку! – предложила тетя Ма.

– Ну как же, как же… – пробормотал товарищ Лао Дун. – Неудобно как-то…

– Да что вы церемонитесь! – воскликнула тетя Ма, достала с изголовья кана подушку и сунула под товарища Лао Дуна.

– Теперь удобно, – обрадовался он.

Дядя Ма взял бутылку, налил полную чарочку товарищу Лао Дуну и произнес:

– Выпейте еще, сегодня вы знатно утомились.

Товарищ Лао Дун поднял чарку, цыкнул зубом и осушил ее одним глотком.

Трумэн облизнул губы и сказал:

– Бригадир, у меня есть предложение.

– Какое еще предложение? – недовольно спросил рябой дядя Ма.

– Яйца отрезать – серьезная операция, – сказал Трумэн. – Я предлагаю давать бычкам нашим отруби и жмых, размоченные в воде, чтобы силы подкрепить, чтоб на поправку скорей пошли…

– Болтать не кули ворочать, – ответил рябой дядя Ма. – Отруби и жмых с неба, что ли, упадут? В бригаде даже на керосин для ламп денег нет.

Трумэн обернулся к товарищу Лао Дуну.

– Товарищ Лао Дун, как вы считаете, нужно ли подкармливать холощеных бычков?

Товарищ Лао Дун посмотрел на рябого дядю Ма и сказал:

– Если есть возможность, то, конечно, хорошо бы. Если нет, то ничего страшного. В конце концов, это всего лишь скотина.

– Есть у тебя еще дела? – спросил рябой дядя Ма. – Если нет, иди выгуливай быков. На этого обормота Лоханя нельзя положиться.

– Пошел, – сказал Трумэн, поднимаясь, но вдруг будто что-то вспомнил. – Вот ведь, заболтался, чуть главное-то не забыл!