– Да я совсем не это имел в виду! – взволнованно ответил дедушка Ду.

– А что же ты имел в виду, как не это? – спросил рябой дядя Ма.

– Товарищ Лао Дун ведь строго-настрого велел не давать им ложиться, особенно Двуспинку, так? Если лягут – края раны разойдутся, так? А разойдутся – не заживут, так? А они так и норовят лечь! Вожу их на веревке – они пытаются присесть, отойду на секунду – уже валяются!

– Так не отходи от них!

– А поесть-то мне когда? – воскликнул старик. – Я хоть и не буду с товарищем Лао Дуном бычьи яйца кушать, но хоть батат дома могу перехватить? Да и коров в производственной бригаде всех тринадцать покормить надо! И поспать хоть немного…

– Понятно, понятно, хватит, ничего больше не говори, партия тебя не оставит, – прервал его рябой дядя Ма, после чего громко крикнул во двор: – Лохань, вот тебе легкая работенка – иди помогай дедушке Ду с быками. Засчитаем как полный трудодень.

Тетя Ма вывалила бычьи яйца на раскаленную сковороду. Масло зашипело, и едкий, но аппетитный запах ударил до самого потолка.

– Лохань, ты слышал или нет?! – орал со двора рябой дядя Ма.

– Иди, я тебе мисочку оставлю, – шепотом пообещала тетя Ма. – Как стемнеет – позову.

Я поднялся и вышел во двор. Багряное солнце уже клонилось к горизонту.

Дедушка Ду передал мне быков, развернулся и зашагал прочь.

– Дедушка, побыстрее, я ведь тоже не ел! – крикнул вдогонку я, но он даже не обернулся.

Я взглянул на троих несчастных, искалеченных быков. Они тоже смотрели на меня. Их влажные глаза были полны глубокой скорби. Теперь им больше никогда не придется взбираться на коров. Двуспинку еще повезло, у него осталось потомство, а вот обоим лусийцам было суждено исчезнуть на веки вечные, не оставив ни сыновей, ни внуков. Но в их глазах не просто таилась печаль, они горели и другим чувством. Мне почудилось, что это ненависть к людям. Мне стало не по себе. Если я поведу их вперед, они вполне могут напасть сзади – даже израненные, они запросто забодают меня до полусмерти. Тогда я сказал им:

– Братцы, вы уж на меня не серчайте. Мы ведь старые друзья. Помните, через что нам с вами пришлось пройти прошлой зимой, в собачий холод, в низине на северо-востоке? Будь моя воля, я бы вас не холостил…

И, кажется, в их глазах мелькнуло понимание, а еще они наполнились слезами. Быки громко всхлипывали. Я погладил их по лбам, мне правда было их очень жаль.

– Лусийчики, Двуспинок, – сказал я, – давайте пройдемся, для вашего же блага.

И тут я услышал, как один из лусийцев негромко сказал:

– Если у нас даже яйца отняли, какая разница – жить или сдохнуть?

– Братцы, даже не думайте так! – сказал я. – Как говорится, живой пес лучше дохлого льва. Давайте пройдемся…

Я потянул быков за веревки, и мы двинулись по переулку мимо дома рябого дяди Ма к реке.

Когда наша компания добрались до берега, солнце уже скрылось. На западе еще алела облачная полоса заката – точь-в-точь как кровь на задних ногах Двуспинка. По насыпи густо росли софоры, как раз сейчас наступила пора, когда их цветы распускались во всей красе. Аромат стоял такой густой, что у меня закружилась голова. Софоры бывают двух видов: одни – белоснежные, другие – розовые. Но сейчас, в свете заката, и те и другие казались кроваво-красными.

Я вел быков вдоль реки, бредя сквозь малиновый свет заката и дурманящий аромат софор. Голова кружилась, а на душе было печально. Быкам было еще печальнее. Я все время думал о яйцах на сковороде тети Ма. Пусть вонючее, но все-таки мясо! А я последний раз ел жирное мясо пять лет назад, когда сестру замуж выдавали, – и то спер. Я грустил оттого, что не смогу отведать бычьих яиц, а быки грустили оттого, что их этих яиц лишили. В каком-то смысле мы все печалились об утрате яиц и в какой-то степени были товарищами по несчастью.

Сумерки уже сгустились, а дедушка Ду так и не появился. Я полгода помогал ему пасти скот и успел изучить его скверный характер. Он частенько выкапывал зерно из мышиных нор и ссыпал себе в карман, а еще обещал отдать мне в жены младшую дочь, обманом заставив меня выполнять каждый его приказ, словно мальчику на побегушках. Огород его, примыкавший к речной дамбе, был щедро полит моим потом. Целых девять грядок душистого лука, и каждый сбор продавался за несколько десятков юаней. А первый весенний урожай приносил и того больше. Размышляя об огороде дедушки Ду, я не заметил, как там и оказался.

По краям огорода стеной стояли молодые павловнии – говорят, элитный сорт, завезенный еще во времена, когда Цзяо Юйлу[8] был секретарем парткома в уезде Ланькао. Девять грядок душистого лука уже вымахали на половину чи[9], что означало для него скорую встречу с серпом и поездку на рынок. Я сразу же увидел дедушку Ду. Согнувшись, он поливал грядки с луком жидкими фекалиями. Вообще-то фекалии считались общественной собственностью и принадлежали бригаде, но старик беззастенчиво таскал их на свой огород. На что он рассчитывал? На то, что его старший зять работал поваром в столовой народной коммуны. Этот зять был тощий, как богомол. Говорили, все предыдущие повара сначала тоже были тощими, но меньше чем за год раздувались, как пузыри. Секретарь парткома злился, кричал, что повара объедают народную столовую, и выгонял раздобревших. Только зять дедушки Ду годами оставался худым, и секретарь парткома говорил, что он не гораздый пожрать. Хотя сам старик мне как-то проболтался, что его тощий зять – проглот еще тот, зараз может три пампушки усидеть и сверху утрамбовать миской жирного мяса. Что такое «праздник живота»? Дедушка Ду говорил, что его старший зять вечно гуляет на этом празднике, всю жизнь обжирается деликатесами, не зря, значит, на свет родился… Преисполнившись обиды, я уже набрал было воздуха, чтобы громко возмутиться, как вдруг увидел, что с речной дамбы, покачивая двумя ведрами на коромысле, легкой походкой спускается младшая дочь дедушки Ду – Ухуа.

Именно ее обещал отдать за меня дедушка Ду, и именно о ней я уже успел намечтать себе кучу радужных картин. Как-то раз я стащил из кармана рябого дяди Ма два мао, купил в сельпо двадцать фруктовых конфет – себе оставил только две, а остальные восемнадцать отнес ей. Она уплетала мои конфеты, хихикая от удовольствия, но стоило мне коснуться ее груди, как она без раздумий двинула мне кулаком под дых, так что я аж на землю упал.

– Еще пушок не пробился, а мысли уже о всяком, – фыркнула она.

Чем больше я об этом думал, тем обиднее становилось: восемнадцать конфет коту под хвост, да еще и кулаком обидели. Глупее меня, кажется, во всем мире было не сыскать.

– Верни мои конфеты!.. – разревелся я. – Верни конфеты!..

– Подарок – как дерьмо, коли вышло – взад не запихаешь, – ответила она, забрызгав мне лицо сладкой слюной. – Раз уж подарил, назад уже не отберешь.

– Ладно, – всхлипнул я, – можешь не отдавать, но тогда дай себя потрогать!

– Сестру свою потрогай!

– Не хочу сестру, хочу тебя!

– Вот ведь паршивца кусок! – воскликнула она. – Такой сопляк – и уже руки распускает! Что же будет, когда вырастешь?

– Не дашь потрогать – верни конфеты!

– Вот прилипала! – Она огляделась по сторонам и понизила голос: – Прямо уж очень надо?

Я закивал, потому что от волнения все слова вылетели из головы.

Она юркнула за ствол софоры, натянула полы ватной куртки и нетерпеливо сказала:

– Давай быстрее, коли такой нетерпеливый.

Я потянулся к ней дрожащей рукой…

– Хватит! – отстранилась она.

– Еще нет.

Она отпихнула меня.

– Да пошел ты! С тебя и этого хватит! – И, сверкнув глазами, предупредила: – Если кому-то проболтаешься про сегодня, я тебе рот разорву!

– Вообще-то твой отец пообещал отдать тебя мне в жены! – заявил я.

Она замерла на мгновение, а затем вдруг рассмеялась, прикрыв рот ладошкой.