– Чего ты смеешься? Это правда! Не веришь – сама у него спроси.

– Тебе-то, мелюзге? – фыркнула она.

Тут мне вспомнилась история, которую рассказывала тетя Ма, – про взрослую невесту и маленького жениха. Я процитировал несколько строчек из той истории:

– Гирька мала, но весы удержит, перец мелок, но жжет язык. Нынче я мал, потерпи немного, завтра стану большой мужик!

– Кто тебя этому научил? – спросила она.

– Не твое дело, – ответил я.

– Ну что ж, – сказала она, – расти себе потихоньку. Когда вырастешь – приходи свататься.

И с этими словами ушла.

Вскоре после этого произошло крайне болезненное для меня событие. Ду Ухуа, обещавшая ждать, пока я вырасту, внезапно обручилась с плотником из соседней деревни. Этот плотнишка был едва ли выше меня ростом, с почерневшими оскаленными зубами и семью вихрами на голове, отчего его волосы вечно торчали в разные стороны. Он часто приходил в нашу деревню за древесиной с пилой и топором за плечом. За ухом у него всегда стильно торчал карандаш. Полагаю, именно из-за этого карандаша Ду Ухуа и согласилась на свадьбу. В день ее помолвки у ворот дома Ду собралась толпа зевак. Я затесался среди них. До меня долетали пересуды деревенских баб, обсуждавших, что все дочки Лао Ду – кровь с молоком, вот и судьба у них сложилась счастливая. Старшая замужем за поваром из народной коммуны, каждый день объедается вкусностями. Вторая вышла за работника лесной промышленности с Большого Хингана. Когда они приезжали в гости, оба щеголяли в лисьих шапках, вельветовых брюках и бархатных кофтах. Третья досталась парню, который ухаживал за овчарками в уездном отделе общественной безопасности. Хотя он и носил обидное прозвище Собачий объедок, но собачьи объедки все-таки мясные. У четвертой сложилось еще удачнее – она вышла за Сун Улуня, начальника забойной группы нашей коммуны. В его руках ежедневно оказывались десятки талонов на мясо, и куда бы он ни пошел – везде его встречали как сладкого пирожочка. Ну а пятая досталась плотнику, который, казалось, был настоящими граблями для загребания денег.

Тут как раз подошла процессия от жениха. Боже ты мой! Целый караван из четырех велосипедов «Дацзиньлу», на каждом по три огромных бамбуковых корзины, укрытых красными покрывалами. Едва велосипеды остановились, бабьё, галдя, тут же окружило их и бросилось срывать покровы. В корзинах громоздились исполинские пампушки, белые как снег, с алыми крапинками сверху. Дедушка Ду и тетушка Ду, разодетые в пух и прах, с радостными улыбками вышли навстречу. Я пытался разглядеть, как ведет себя Ухуа, но она мастерски затаилась, как гоминьдановский шпион. Позже я услышал, что семья плотника подарила Ду Ухуа три костюма: один – из вельвета, другой – из вельветина, третий – из габардина. Еще три пары нейлоновых носков: одни – красные, другие – синие, третьи – лиловые. И три пояса: один – из бычьей кожи, другой – из свиной, третий – из искусственной. Говорили, будто Ухуа, застенчиво опустив глаза, назвала отца плотника батюшкой, и тот вручил ей сто юаней. От вестей о таких несметных богатствах мое возмущение поутихло. Будь я на месте Ухуа, то тоже без раздумий пошел бы за этого плотничка.

А теперь моя бывшая невеста Ду Ухуа с ведрами на коромысле спускалась с берега, словно ястреб, пикирующий на добычу. Все в ней было большим. Большая голова, большое лицо, большой рот, большие глаза, большие руки и ноги. Она и вправду могла бы одной оплеухой сбить меня с ног и уложить пузом на траву. Она и вправду могла бы одним пинком отправить меня в полет на пару чжанов[10]. Женись я на ней, сделай что не так, она бы меня прибила. Но в моем сердце по-прежнему теплились нежные чувства к каждому уголку ее мощного тела. Ведь когда-то она была моей невестой. В те времена у нее было прозвище Шестьсот трудодней, хотя на самом деле она получала больше трех тысяч в год. Среди женщин нашей бригады у нее был самый высокий показатель. Было у нее и другое прозвище – Триширокая. И конечно, это не означало «широкое высказывание мнений, широкое изложение взглядов и широкая пропаганда»[11], а, как поговаривали, означало широкий лоб, широкий зад и широкую грудь. Мне это прозвище не нравилось, и я знал, что и сама она его терпеть не может. После помолвки с плотничком я как-то раз повстречал ее на берегу реки и со всей злости, на какую был способен, крикнул: «Эй, Триширокая!» Она схватила коромысло и гналась за мной добрых три ли[12]. Хорошо еще, что я с детства лазал по крышам и деревьям, отчего ноги стали быстрыми, как у зайца, иначе не унес бы их. Я точно знаю: догони она меня тогда, живым бы не ушел. С тех пор при встрече она сверлила меня бешеным взглядом, а я почтительно кланялся.

Болтая ведрами на коромысле, она стремительно подлетела ко мне и спросила:

– Эй, Лохань, ты чего здесь ошиваешься? Уж не хочешь ли наш лук украсть?

– Больно нужен мне ваш гнилой лук! – фыркнул я.

– Раз не нужен, чего тогда тут крутишься?

– Старого подлеца – твоего папашу ищу!

Не удостоив меня ответом, она влетела в огород, раскачивая ведрами. Близилась пора вооружаться серпами и пожинать урожай, и я знал, что перед самым сбором урожая ее семья заливает грядки водой по самые помидоры, чтобы лук потяжелел. Я увидел, как она выплескивает оба ведра на грядки, даже не сняв их с коромысла. Силищи этой бабе было не занимать. На обратном пути, покачивая ведрами, она задрала голову и выпятила грудь. А я со своими быками шел через переулок и перегородил ей дорогу.

– А ну сгинь! – велела она, уставившись мне прямо в глаза.

Я в ответ уставился в глаза ей и заявил:

– Я бригадных быков выгуливаю, а ты тут капитализмом занимаешься, с какой стати я должен уступать?

– Лохань, вижу я, какой расчет у тебя в голове, – усмехнулась она. – Да ты бы хоть в лужу на себя глянул, на что ты надеешься?

– С тех пор как за плотника замуж собралась, ты все страшнее становишься!

– Я и раньше красоткой не была, ты только сейчас заметил?

– И усы черные у тебя над губой выросли!

Она потрогала губы и беззвучно рассмеялась. Потом тихо сказала:

– Ладно, я уродина, у меня усы, я Триширокая – доволен? Пропустишь теперь?

– Ты меня обманула… Обещала, что подождешь, пока я вырасту…

И тут из моих глаз внезапно хлынули слезы. Я-то всего лишь думал притвориться, надеясь разжалобить ее и, возможно, потрогать что-нибудь еще, но слезы побежали самые настоящие, да еще и неиссякаемые. И тогда из ее широкой груди вырвался глубокий вздох. И вместе с этим вздохом на лице ее проступила нежность. В тот миг она стала невероятно прекрасной, по крайней мере в моих глазах.

– Ах, Лохань, Лохань, – растерянно пробормотала она. – Вот уж и впрямь мал да удал… Ну что с тобой делать? Ты хоть подумал, что, когда ты вырастешь, я уже седой старухой стану?

– Дорогая сестрица, дорогая Триширокая, – сказал я. – Ты правильно сделала, что обручилась с плотником, стоило обручиться хотя бы ради тех белых пампушек. Но почему ты мне хоть одну не дала?

– Если дам пампушку, перестанешь дуться? – рассмеялась она.

– Да, скорее всего, перестану, – кивнул я.

– Ну что ж, договорились, – сказала она.

– И еще я хотел бы… – начал было я.

– Чего еще?! – спросила она, не сводя с меня глаз. – Ты на голову-то мне не садись.

– Я хотел бы тебя потрогать… – пробормотал я.

– Тогда иди договаривайся с моим плотником, – сказала она. – Теперь все, что есть в моем теле, принадлежит ему. Если разрешит – трогай на здоровье.

– Да как я посмею к нему пойти?!

– Так я и думала, что не посмеешь. Его топорик быстрее ветра, вмиг отрубит твою собачью лапу!

– Ухуа! Чего ты там шушукаешься? Быстрее воду неси! – раздался вдруг сердитый голос дедушки Ду, который внезапно выпрямился на грядке во весь рост.

– Это я, дедушка Ду! – крикнул я в ответ. – Вы тут капитализмом занимаетесь, а на меня трех быков повесили! Разве так можно? Вы издеваетесь над ребенком!