«Видимо, до этого он учился в какой-нибудь образцово-показательной школе, если не понимает таких простых вещей», — подумал я.

Нечего было и думать выйти из школы. Нас всего-то вместе с Аликом было семь человек, да к тому же в ватагу Сурена затесалось несколько лбов постарше. А это — дополнительное психологическое преимущество.

Наша компания состояла в основном из ребят с нашего двора. От Ивановской улицы до школы, расположенной среди семи-восьмиэтажных городских зданий, было две автобусные остановки. А почему мы решили защищать Алика Коровина, живущего, как оказалось, здесь же, в многоэтажном квартале, — так это потому, что Капитолина Сергеевна, классная руководительница, посадила его с одним из нас, с Вадиком, за одну парту. И значит, мы должны были защищать Алика как своего…

Итак, силы были неравные. Нужно было какое-то время проторчать в школе. Мы поискали Аэлиту, чтобы продолжить с ней беседу про тимуровское движение, но не нашли. Потом зашли в свободный класс, чтобы не слоняться по коридорам. Тут я вспомнил, что Капитолина задала выучить к следующему уроку огромный отрывок про Петра I из «Полтавы». Мне еще на уроке запомнилось что-то такое: «Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен!» А отец, помнится, объяснял мне, что нельзя говорить: «Здесь ужасно красиво», потому что «ужасно» и «красиво» — взаимоисключающие понятия. Но это сейчас к делу не относилось. Надо было как-то убить время. И мое предложение вслух по очереди почитать отрывок было принято. Алик Коровин читал с выражением. Когда он произнес: «Лик его ужасен», то как-то так закатил глаза, что все рассмеялись. Потом читал Вадик, потом Леня Андреев. Когда это занятие совсем надоело, мы опять спустились к выходу. На крыльце у дверей школы никого уже не было, и мы отправились домой, довольные тем, что удалось избежать драки.

А я еще должен был остаться на хор. Учитель пения в начале четверти велел мне посещать репетиции. Там разучивалась на два голоса очень идейная песня:

Где могли маршировать колоннами двадцатилетние старшие братья (до фестиваля «молодежи и студентов» было еще очень далеко), ни я, ни другие малолетние вокалисты не очень-то понимали. Но пели довольно слаженно, и полноватый, с чуть косящими глазами учитель пения остался доволен.

Когда домой возвращались по Ивановской улице, первым был мой подъезд. Здесь и останавливались, чтобы попрощаться. В тот день шли из школы вчетвером — Сева, Леня и Жорка жили в соседнем доме, стоявшем в глубине двора.

Пока ребята обсуждали напоследок какую-то насущную проблему, напротив дома остановилась машина, и я увидел, как из нее вылез военный, и не просто военный, а генерал. У него были брюки с лампасами и по две крупные звезды на погонах — генерал-лейтенант, отметил я про себя, продолжая прислушиваться к разговору ребят. Генерал был в светло-голубой шинели, немолод, примерно того же возраста, что и мой отец. По дорожке, ведущей во двор, он приближался к нам. Тут уж и ребята замолчали, уставившись на необычного для нашего двора гостя. В форме у нас уже давно никто не ходил, кроме милиционера Егорова — он жил во втором подъезде. Но Егоров тут явно был ни при чем.

Генерал тем временем поравнялся с нами и приветливо спросил:

— А кто знает, где тут живет художник ***?

— Я знаю, — несмело ответил я севшим от волнения голосом.

— Ну, тогда показывай, — сказал генерал.

Я повиновался, плохо соображая, что нужно показывать, и мы вошли в полутемный подъезд, а затем в еще более темный коридорчик квартиры. Я толкнул дверь, открывавшуюся внутрь комнаты. Отец был один, мама возвращалась с работы довольно поздно.

— Гриша! Миша! — почти одновременно вырвалось у отца и у гостя, на мгновение задержавшегося на пороге, и они шагнули навстречу друг другу, обнялись.

Комната, в которой я жил с родителями, была небольшая, часть ее занимала беленая печка. Здесь же громоздились письменный и круглый обеденный стол, родительская кровать, моя кушетка, шкаф, несколько обшарпанных стульев, керосинка на табуретке у двери, и посреди всей этой тесноты возвышался отцовский мольберт, на котором сейчас был укреплен новый подрамник с туго натянутым холстом. Все стены были увешаны работами отца, что придавало комнате, несмотря на убогость ее обстановки, некоторую нарядность.

Отец с генералом, которого звали Михаилом Павловичем, на время забыв обо всем, начали шумно обмениваться воспоминаниями вперемешку с последними новостями. Оказывается, это был тот самый Миша Духанов, друг детства и юности, о котором отец часто вспоминал. Подружились они в слободке под Киевом, где жили, потом вместе учились в киевском художественном училище, а в начале двадцатых отправились в Москву, как говорится, попытать счастья. И тут пути их неожиданно разошлись. Отец поступил во ВХУТЕМАС, в мастерскую Роберта Рафаиловича Фалька. А Миша Духанов собирался сделать то же самое, но вдруг увидел на улице объявление о наборе добровольцев в Красную армию. Армия была второй мечтой Миши. Как он признался тогда отцу, мысленно он все время выбирал между армией и живописью и тут вдруг в один миг принял окончательное решение в пользу армии. С тех пор они редко встречались. И вот теперь пытались прокрутить в памяти чуть ли не всю пролетевшую жизнь, включая и недавно окончившуюся войну.

Был серый октябрьский денек. Окна комнаты глядели на строй дощатых сараев, тянувшийся вдоль дома. Прямо под окнами был небольшой палисадник с несколькими кустами малины и молодым, с каждым годом поднимающимся все выше, кленом. Листья на нем были уже довольно крупные, и сейчас под легким порывом ветра два-три из них, отделившись от кроны, плавно парили перед окнами, опускаясь на землю.

Генерал рассказывал отцу какие-то эпизоды из прошлого. Сейчас он занимал должность заместителя командующего Ленинградским военным округом, а в тридцатые чудом уцелел во время чисток командного состава. Он тогда заведовал провинциальным военным училищем где-то на Волге. «Представляешь, Гриша, — с горечью признавался он, глядя отцу прямо в глаза, — старые знакомые, с которыми много лет вместе служили или учились в академии, издали увидев меня, спешно переходили на другую сторону улицы, чтобы, не дай бог, не пришлось при встрече поздороваться». Каждую ночь он ожидал ареста, но пронесло. Во время войны, когда вышел известный приказ «Ни шагу назад», он чуть не попал под расстрел, потому что попытался уберечь подчиненных от бессмысленных потерь. После какого-то отчаянного сражения его непосредственный начальник, недавно угрожавший ему расстрелом, вдруг в результате кадровых перестановок оказался в его подчинении, был смертельно испуган этим, ожидал мести. Но Духанов вел себя с ним так, будто никаких конфликтов между ними никогда не было. Они прошли вместе всю войну. Когда же в 1945-м разъезжались по домам, бывший начальник долго тряс руку Суханова, приговаривая: «Век не забуду вас, Михаил Палыч!»

А однажды Духанов встречался с самим Главнокомандующим. Запомнилась его неслышная кошачья походка в мягких грузинских сапожках и жесткая усмешка…

С трудом теперь припоминается, что тогда рассказывал отец. Да и что он мог рассказать? С середины тридцатых ни разу не выставлялся. В эвакуации были в Ташкенте и в Самарканде. Потом вернулись в Москву в четырнадцатиметровую комнату жены. Мастерской нет. Поэтому мольберт и обеденный стол стоят рядом.

— Как, разве у тебя нет мастерской? — удивленно спросил Духанов.

— Что ты! — ответил отец и махнул рукой.