Но два эти вспомнившиеся сейчас случая относились уже к более позднему времени. Валаины же проделки связаны с самым ранним детством, со временем обучения в начальных классах. Малолетний Валая долго еще занимался тогда рискованным наблюдением укромных мест Капитолины и других училок. Ни одна из них не избежала его обстоятельного визуального осмотра. От этих своих упражнений он стал нервным, руки его во время других, вполне безобидных игр подрагивали, бледное, с крупными веснушками лицо стало еще бледнее, а глаза не выдерживали пристального взгляда и начинали бегать.

Для меня это было первым непосредственным соприкосновением с чем-то пугающе непонятным, постыдным и не подлежащим, по моему интуитивному убеждению, публичному обсуждению. Но, как мне пришлось впоследствии убедиться, именно «это» почему-то очень часто и становилось предметом самого оживленного обсуждения в сугубо мужской компании.

Мой дружок Генка и живший над ним Борис панически боялись Кочетка. При этом Борис был старше на год, а Кочеток учился с нами в одном классе. Зайдя от нечего делать к ним во двор, я застал Генку и Бориса сидящими на деревянных ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж: домишко был хотя и маленький, но двухэтажный. В середине лестничного марша серело зимним небом окно. Поднявшись на несколько ступенек вверх, в него можно было увидеть еще один двухэтажный домишко, сложенный из бруса, а за ним вдоль выложенной булыжником Ивановской улицы тянулся строй лип с запорошенными снегом ветвями. Вдруг внизу, у входной двери, раздался нагловатый голос Вовки Кочеткова:

— Вы что там делаете?

Лишний раз встречаться с Кочетком не хотелось — мы замолчали, и все трое сидели не шевелясь. Слышно было, как Кочеток ходил у двери в подъезд. Потом стал кричать дразнилку:

— Борис-Барбарис, председатель дохлых крыс!

Мы сидели молча. Кочеток еще два-три раза прокричал свое вызывающее приветствие Борису и пошел прочь. В окно, к которому мы поднялись, видно было, как Кочеток удаляется своей слегка косолапой походкой. Раньше он был парень как парень. Я еще помнил, как в первом классе Вовка стал однажды объектом всеобщего хохота, неправильно прочитав указанную учительницей фразу. Тогда он вел себя нормально. А в этом году сильно изменился: все время нарывался на драку или дрался с кем-нибудь и при этом грозился, что его старший брат придет и добавит его недругам…

Мы еще посидели немного на лестнице, а потом я побежал домой: хотел успеть почитать до прихода родителей книжку «Два капитана», настоящий взрослый роман, который дала мне Генкина мать Татьяна Абрамовна — Генку такие книги совершенно не интересовали.

А утром я зашел за Генкой по дороге в школу. Генка еще завтракал, и поэтому пришлось расстегнуть пальто и присесть на краешек стоящего у стены стула. Комнатка была маленькая, как и у нас, и вся заставлена самой необходимой мебелью, так что в ней, как говорится, негде было повернуться. На круглом столе, застеленном плюшевой скатертью, рядом с Генкиной тарелкой возлежал красивый и откормленный сибирский кот Пушок. Временами он порывался понюхать, что ест его малолетний хозяин, но Татьяна Абрамовна грозила ему пальцем и обещала спустить на пол.

— Что ты ел на завтрак? — спросила она меня.

— Картошку вареную, в мундирах, — с готовностью ответил я, потому что очень любил это незамысловатое кушанье.

— Пустую картошку? — удивилась Генкина мать.

— Ну, почему же, со сливочным маслом, — вдруг засмущавшись чего-то, возразил я.

— Вот видишь, Гэна («е» она произносила как «э»), что едят простолюдины! — с укором, обращенным к сыну, отреагировала Татьяна Абрамовна. «А ты, мол, еще капризничаешь, отказываешься от колбасы!» — таков был смысл ее укора.

Колбаса, нарезанная сочными кружками, розовела на блюдце. Посмотрев на нее, я проглотил слюну. Но на самом деле есть мне сейчас не хотелось. Просто дома такую колбасу покупали очень редко — после получки у мамы. Вообще я начинал уже поглядывать на часы, висевшие в простенке у окна, — Генкин завтрак что-то затянулся.

Я знал смысл слова, невзначай произнесенного Генкиной матерью, но никак на него не прореагировал, а вечером рассказал об этой реплике Татьяны Абрамовны маме. Та только засмеялась в ответ. Она выросла на Арбате, окончила гимназию. От тех лет у нее сохранились маленького формата альбомчики с фотографиями начала века. Там мои дед и бабушка, которых я уже не застал, были еще совсем молодыми, и одежда их была совсем не такой, какую привык видеть их внук. А мама была совсем маленькой пухлощекой девочкой. Они держали ее на руках или катили в колясочке.

Ну, а жили мы, конечно, беднее, чем Генкина семья. Отец-художник зарабатывал мало. В основном существовали на зарплату матери. Она уходила на свою фабрику «Агропособие» утром и приходила поздно вечером. А Генкин отец работал фотографом и, видимо, получал неплохие деньги. Поэтому Татьяна Абрамовна могла сидеть дома…

Но вот Генка дожевал свой бутерброд, вытер губы тыльной стороной ладони, оделся — и мы побежали через двор на улицу. Можно было идти на Дмитровское шоссе, но там не было протоптанной дороги, а автобусы ходили редко. Семеня друг за другом, мы вышли на заснеженную улицу, повернули налево, в сторону 28-го отделения милиции, и тут нос к носу столкнулись с Кочетком. Он, наверное, издали заметил нас из своего двора и поджидал на обочине. Мы остановились. Кочеток, не обращая на меня внимания, с грозным видом обратился к Генке.

— Вы с Борисом почему вчера не отвечали, когда я звал? — спросил он, глядя Генке в глаза. — Я тебе за это сейчас знаешь, что сделаю? — И он стал вплотную приближаться к Генке, отведя правую руку вбок и чуть назад.

Генка растерянно попятился. И в этот момент… Я сам не понял, как это произошло, — но я вдруг, не замахиваясь, резко ткнул крепко сжатым от страха кулаком прямо Кочетку в нос. Кочеток опешил. На мгновенье глаза у него закрылись. А когда открылись вновь, в них было неподдельное удивление. Он провел ладонью по верхней губе, как бы вытирая ее, и на ней осталась кровь. Кочеток что-то завопил и бросился к дому.

А мы с Генкой припустились бежать вдоль улицы, прижимая локтями к бокам свои портфели.

— Давай быстрее, — командовал я. — Кочеток, наверное, побежал за своим старшим братом!

И мы неслись дальше.

Юмор ситуации, который мы тогда не могли ощутить, состоял в том, что я был худенький и низкорослый, чуть ли не на голову ниже дородного и широкоплечего Генки. Правда, и Кочеток был не намного крупнее меня, но это как-то никому не приходило в голову — Кочетка почему-то боялись, как боялись все Тараканища в сказке Чуковского.

Прибежав в школу, мы успели еще до звонка рассказать о случившемся ребятам со двора. На всякий случай, если потребуется помощь. Но Кочеток появился только ко второму уроку и не обращал никакого внимания на меня, своего недавнего обидчика. Так оно продолжалось и в дальнейшем. К Генке он больше не приставал ни во дворе, ни в школе. И вообще перестал задираться. О том столкновении никто больше не вспоминал, и оно постепенно забылось.

Напомнил мне о нем через много лет сам потерпевший. Я был уже студентом, когда в доме затеяли какой-то ремонт. ЖЭК прислал рабочих, и среди них был Володя Кочетков. Мы уже давно не виделись. После восьмого класса я был переведен в другую школу, а Кочетков бросил учиться. И вот теперь бывшие одноклассники неожиданно встретились!

Как раз в эти дни у нас гостил мой двоюродный брат Георгий, приехавший из Ташкента. Он был уже совершенно взрослым, курил и посматривал на меня несколько свысока. Вот ему-то, выйдя покурить с ним у подъезда, и пересказал Кочетков тот случай из детства, восхищаясь моей решительностью. Да и после, встречаясь со мной на недавно заасфальтированной Ивановской улице, он всегда очень уважительно пожимал мне руку. А еще через два-три года и наш дом, и дом Володьки Кочеткова пошли на снос. Жильцов переселяли, кого в Бескудниково, кого в Дегунино — новые окраинные районы Москвы. Больше мы никогда не встречались.