Вахта уже заканчивалась.

Ральф Обрильер, француз канадского происхождения, второй помощник капитана на сухогрузе «Морской кентавр», уже представлял себе, как зайдет в свою каюту, примет душ и завалится спать. Все-таки выдерживать по двенадцать часов ему было уже трудновато. Возраст давал о себе знать. Возраст... Это то, что надо было не замечать. Как и не обращать внимания на недомогания.

В его возрасте уже довольно трудновато найти себе другую работу. Обрильеру было сорок шесть лет, и двадцать шесть из них он провел на кораблях, что называется, от простого матроса дошел до помощника капитана. Незвездная, но вполне достойная карьера.

Ральф Обрильер ждал окончания смены, радуясь спокойному морю.

Вести корабль в шторм значительно труднее, даже несмотря на то что сейчас морякам на помощь пришли различные штучки вроде электронного навигационного оборудования

Море было спокойным, хотя над ним и нависали темные кучевые облака, скрывающие за собой звезды. Впрочем, две звезды — сигнальные огни на мачте — плыли над морем, следуя курсу корабля.

Обрильер зевнул и подумал, не попросить ли матроса принести ему чашечку кофе, ведь до конца вахты было еще более часа, и признаки надвигающейся сонливости могли только помешать.

— Сэр, — сказал матрос. — Там, на море, творится что-то странное.

— Появился «Летучий Голландец»? — хладнокровно спросил Обрильер.

Матрос шутки не принял.

— Сэр, — снова сказал он. — Вам бы все-таки взглянуть на это, сэр.

Судя по обращению, парень не так давно служил в армии, и Ральф Обрильер мог поклясться, что сержант у него был требовательный и въедливый, из тех, кто мать свою заставит на плацу строевым шагом вышагивать.

— Хорошо, — сказал Обрильер, надевая плащ. — Пойдем, посмотрим, что такого необычного ты увидел в этих волнах.

Тогда он еще даже не подозревал, как повезло их сухогрузу. А ему действительно невероятно повезло.

Слева по борту струилась серебряная метель.

Участок туч над этим сиянием напоминал бугристую черную плиту, изрезанную молочно-белыми прожилками. Плита была бесформенной, она незаметно переходила в обычные облака, и Обрильер даже затруднился бы сказать, какого она была размера и какую фигуру своим видом напоминала.

Кружащийся под ней серебряный вихрь, состоящий из множества клеточек, напоминающих конфетную фольгу, расширяющимся вниз конусом опекался на воду. Словно образовывал над водой огромный, достигающий зенита шатер, под которым вода была спокойной, как поверхность зеркала. Нет, это было бы похоже, но только в том случае, если бы вода под серебряным конусом не кипела! В небеса поднимались фонтаны пара от десятков тонн испарившейся воды. Странным образом пар этот удерживался под непонятно откуда возникшим поблескивающим куполом, теперь все это со стороны напоминало огромную перевернутую чашу; наполненную кипящим, но не выливающимся вниз молоком.

— Что это? — пробормотал Обрильер.

— Я хотел узнать это у вас, — сказал матросик и автоматически добавил. — Сэр.

Чудовищное видение пронеслось в полумиле от сухогруза, медленно обгоняя его.

Свечение постепенно гасло. Вскоре от всей жутковатой картины остался лишь фосфоресцирующий кипящий след на воде.

— Кажется, нам повезло, — растерянно сказал помощник капитана. — Было бы жутко, окажись мы под колпаком этой скороварки.

— А что это было? — на этот раз измученный любопытством матросик даже забыл добавить свою привычную приставку.

Ральф Обрильер хмыкнул.

— Как тебя зовут? — снисходительно спросил он.

— Макс Тревельян, сэр! — доложился тот, вытягиваясь, и Обрильер еще раз убедился, что в армии этому матросику служба сладкой не казалась.

— Сколько ты плаваешь?

— Первый год, сэр! — признался матрос.

— А я плаваю двадцать шестой, — признался второй помощник. — И пусть меня черти заберут, если я за эти двадцать шесть лет понял, что собой представляет океан. — Он подумал немного и добавил. — А тем более — небеса!

Камову не спалось.

Как всегда, в такие дни он чувствовал страх.

Он стоял на балконе и курил, не обращая внимания на ворчание жены, которая без него тоже не могла уснуть. Можно было бы заставить ее уснуть, но для этого надо подойти к постели, а бросать сигарету Сергей  Петрович не хотел.

Камову было тридцать пять лет, то самое время, когда о человеке можно сказать определенно — сложилась ли его судьба, добился ли он в жизни каких либо успехов. Ничего определенного о своей жизни Камов сказать не мог.

Должность рядового хирурга в травматологическом пункте поликлиники нельзя было назвать крупным жизненным успехом. Остальное было как у всех — семья, квартира, дача у черта на куличках, в меру потрепанная иномарка, которую Камов искренне благодарил за то, что она все-таки ездила,

Это была одна сторона жизни.

Однако была и вторая сторона, о которой Камов ни с кем не разговаривал. Дело было совсем не в каких-то неожиданных способностях, которые Камов в себе открыл. В конце концов, способности к гипнозу случаются у каждою, главное — обнаружить их в себе, а потом развивать. Цыганки этим даром пользуются интуитивно, Камов же, обнаружив у себя этот странный дар, попытался ею научно обосновать. Хорошего из того ничего не вышло. За семь лет занятий он немного узнал о себе, но не более того, дар оставался все таким же необъяснимым.

Впервые Сергей Петрович Камов ощутил эту неожиданную способность на дежурстве. В тот вечер он принимал молодого парня, сломавшею себе руку при падении с дебаркадера. Они были в процедурной, когда в приемной комнате послышались торопливые шаги, невнятные восклицания медсестры Верочки и нетерпеливый хрипловатый голос человека, который просил ее успокоиться.

В процедурную вошел молодой небритый кавказец, чье занятие угадывалось с первою взгляда. Со второго взгляда любой бы убедился в том, что первое впечатление все таки самое правильное. Здесь не стоило смотреть и второй раз — в руке у кавказца поблескивал воронью пистолет, и насколько Камов мог судить по своему небольшому опыту, полученному на военных сборах, пистолетик этот был отнюдь не газовым, а тем более не игрушечным.

— Доктор, — повелительно сказал кавказец. — Бросай этого мудака. Дело есть.

Парень, которому Камов менял перевязку, со страхом смотрел на вошедшею.

Сергей Петрович, не поднимая головы, закончил перевязку, подошел к умывальнику и тщательно вымыл руки. Вытирая пальцы о салфетку, он спросил, не глядя на налетчика:

— Ты адресом не ошибся, генацвале? У нас здесь больница, отделение «Альфа-банка» череп квартал.

— Брат ранен, — сказал кавказец. — Посмотри, что с ним. Живо, я сказал! Чего стоишь? Умрет брат, я здесь всю больницу перестреляю. Храбрый, да?

Камов вышел.

В приемной на стуле со стонами покачивался другой кавказец. Батник его пропитался кровью, но Камов профессионально отмстил, что пуля попала в верхнюю треть предплечья, а следовательно, особой угрозы жизни пациента нет.

Пока он обрабатывал рану, второй кавказец бессмысленно метался рядом с топчаном, на котором стонал брат, и постоянно спрашивал по-грузински:

— Тебе больно, Дато? Потерпи, дорогой! Сейчас врач сделает все, что надо, поедем домой, отлежишься... Бардзуния крепкие, что им какая-то пулька! Потерпи!

Камов грузинский язык немного знал, не зря же он два года служил в одном подразделении с кавказцами, а потом во время кутаисского землетрясения почти год отработал в команде спасателей Министерства чрезвычайных ситуаций.

— Слушай, — тоже по-грузински сказал Камов. — Ты бы не отсвечивал! Сядь, убери пистолет и сиди спокойно. Отвлекаешь.