— Аркадий Наумович, — снова сказала она, по-птичьи наклонив голову и глядя на соседа по коммунальной квартире с нескрываемым подозрением. — Вас вызывают!
О соседе она знала мало. Знала, что он не воевал (и это было уже само по себе подозрительным), знала, что во время войны он сидел в лагере для политических (и это для Клавдии Васильевны было подозрительным вдвойне: по ее мнению, в трудное для страны время сидеть в лагере за политические убеждения мог только заклятый враг советской власти), знала, что друзей и товарищей у Штерна почти не было (это также вызывало подозрения, а приходившие к нему редкие знакомые вызывали у соседки приступы политической бдительности). Поэтому, получив сегодня от почтальона повестку, приглашающую Аркадия Наумовича на Большой Литейный в известное учреждение, Клавдия Васильевна вновь преисполнилась привычным недоверием к соседу.
— Вам повестка. Надеюсь, вы догадываетесь куда? — сказала она. — На завтра, к одиннадцати часам.
На свободе Аркадий Штерн был около полугода. Может быть, и не вышел бы он на свободу, только ему повезло. В начале пятидесятых начался процесс над врачами-вредителями, а у оперуполномоченного Лагутина, как на грех, жена оказалась кардиологом в лагерной больничке, а дядя ее вообще, оказывается, служил в «Кремлевке» и был чуть ли не правой рукой главного врача-вредителя Виноградова. Лагутина вместе с женой арестовали, полгода шло следствие, потом умер Сталин, и всех вредителей в одночасье выпустили, но, как в органах водится, Лагутин к прежнему месту службы уже не вернулся. Поэтому, когда срок Аркадия Наумовича Штерна истек, вредить ему было некому, и в начале декабря пятьдесят третьего он вышел на свободу с небольшим фибровым чемоданчиком, в котором легко уместились все его пожитки.
В Москве Штерна не прописали, но неожиданно легко прописали в Ленинграде, где на Васильевском острове в коммунальной квартире жила его тетя Эсфирь Николаевна Северцева, вдова знаменитого полярника, пережившая и мужа, убитого немецкой пулей под Синявино, и ленинградскую блокаду, и первые не менее голодные послевоенные годы. Эсфирь Наумовна племянника любила, но, к сожалению, умерла в начале пятьдесят четвертого, оставив Аркадию Штерну большую и просторную комнату, вещи из которой большей частью были проданы еще в блокаду.
В коммунальной квартире было три комнаты, принадлежащих разным хозяевам. В одной жил отставной армейский подполковник Николай Гаврилович Челюбеев, в другой — уже упомянутая Клавдия Васильевна. Некоторое время они объединенными силами принимали все мыслимые и немыслимые попытки избавиться от нежелательного наследника соседки. От повестки он ничего доброго не ждал. Выходит, что вспомнили о нем в этом самом известном учреждении! Когда Аркадий освобождался из лагеря, его вызвал в оперчасть высокий чин, причем не местный, а приезжий, явно москвич. В отличие от местных тюремщиков с делом Штерна он был знаком не понаслышке, поэтому сразу же взял, как говорится, быка за рога.
— Вы Усыскина хорошо знали? — сразу спросил он. — А Минтеева? Урядченко? Николаева?
За пятнадцать лет Штерн эти фамилии и забывать стал, а тут — на тебе! — напомнили. Словно бы и не было долгих лет в заключении, Штерн вдруг увидел изорванный стратостат и изуродованную гондолу, в иллюминаторах которой блестели толстые темные стекла. Полный Минтеев в свитере и длинной черной кожаной куртке стоял на коленях, заглядывая в гондолу, а Урядченко с Николаевым торопливо раскручивали гайки, чтобы открыть заклиненную дверь кабины, из которой им еще предстояло вынести безжизненные тела погибших.
— Ну? — снова требовательно спросил чин. Был он сытый, откормленный и чисто выбритый. Пахло от него «Шипром» и хорошим коньяком. Штерн рядом с ним смотрелся как смотрится колхозная корова рядом с единоличной: шелудивый был после чесотки, и плешь на голове его тоже не особо красила.
— Знал, — сказал Аркадий Штерн. — Как не знать, работали когда-то вместе.
— По ОСОАВИАХИМУ, значит? — уточнил чин. — И кто из вас на месте аварии был?
— Все четверо были, — хмуро сказал Штерн. — Все вместе подъехали. Одновременно. Вологодские власти нам тогда, если помните, полуторку выделили для поисковых мероприятий.
— Ну-ну, — кивнул чин. — Но ведь известную вам вещь с места аварии забрал кто-то один, так? И кто это был? Минтеев? Урядченко? Николаев? Или ее забрали вы?
— Я не забирал, — отказался Штерн. — Я в это время наружные датчики снимал. Сами знаете, как у нас бывает — наедет высокое местное начальство, натопчут, из любопытства все излапают, потом и смотреть нечего будет.
— Хорошо, — нетерпеливо мотнул головой чин. — Вы снимали датчики. А Урядченко с Николаевым, они что делали?
— А что можно было делать в той ситуации? — пожал плечами Штерн. — Люк раскручивали. Ребята в гондоле мертвыми были, а покойника через узкую дырку сразу не вытащишь.
— А Минтеев? — вел свой допрос москвич. — Он что делал?
— Да не помню я! — вспыхнул Штерн. — Пятнадцать лет назад это было, гражданин следователь! Пятнадцать лет! И все эти годы я здесь не мемуары писал, уголь вот этими руками рубил!
— Значит, Минтеев? — задумчиво переспросил он.
— Не знаю, — сказал Штерн. — И не желаю знать.
— Темните, — сказал москвич. — А с Палеем вы пооткровеннее были!
— Господи, — простонал Штерн. — О чем вы? С каким Палеем? Я и фамилии такой никогда не слыхал!
— С Абрамом Рувимовичем, — сказал гость из столицы. — С писателем, который вас в первый день расспрашивал обо всем.
— Господи-и, — вздохнул Штерн. — Да с нами тогда только что школьные учителя не беседовали! Разве всех упомнишь!
Московский чин встал из-за стола, заложив руки за спину, обошел вокруг сидящего на стуле заключенного, стал у Штерна за спиной и сказал:
— Дальнейшее содержание вас под стражей признано нецелесообразным. — Он сделал паузу, давая Штерну осознать произнесенное, потом наклонился к его уху и, брезгливо морщась, прошипел: — — Но если ты болтать не по делу будешь, мы тебя так упрячем, что ты сам себя не найдешь! Так что здоровье побереги!
— Какое здоровье? — печально усмехнулся Штерн. — Что оставалось, шахта отняла да зона прибрала, гражданин начальник… Вы мне одно скажите: неужели никто после нас не летал? Пусть в военных целях, пусть тайно, но ведь летали же, не могли не летать! На что мы вам сдались? Ведь наши знания устарели чуть ли не на два десятилетия, и то, что вы ищите, вон же оно все, над головой!
— Уголь, говоришь, рубил? — ухмыльнулся он неприятно. — Вот и руби. Остальное не твоего ума дело. Твое дело отвечать, когда спрашивают!
Через неделю его освободили. К тому времени Лаврентий Павлович Берия был уже арестован, а по слухам, и расстрелян. В колониях шли чистки, лагерному начальству в этой суматохе до заключенного Штерна дела не было. А обо всей этой истории, вследствие которой запретили аэронавтику и ее самых ярых последователей рассадили по лагерям, знали, видимо, только в Москве. В столице же вовсю шли аресты среди гэбистов. Взяли Абакумова, Рюмину ласты сплели; в такой обстановке о родственниках не вспомнишь, не то что о судьбе арестованных пятнадцать лет назад воздухоплавателей! И вот, оказалось, вспомнили.
Клавдия Васильевна еще шипела на кухне о некоторых, что приходят на все готовенькое и не в грош не ставят заслуженных людей, что военный голод пережили, против партии и правительства черных замыслов не держали и любимого всем народом вождя не хаяли. Вот выпустили преступников из тюрем, они сразу власть набрали, вождей не ценят, товарища Сталина оплевали своей вредительской слюной и вообще стараются опять всячески гадить пережившему войну народу. Аркадий Наумович посидел, задумчиво разглядывая повестку, потом встал, отломил кусок мякиша и принялся разминать его до густоты и вязкости пластилина. Достав из серванта спичечный коробок с изображением аэроплана на этикетке, Аркадий Наумович вытряхнул его содержимое на ладонь, и комната тут же осветилась нестерпимым голубым светом. Вмяв источник свечения в хлебный мякиш, Штерн спрятал шарик в ту же спичечную коробку и накрыл сверху спичками. И вовремя — из кухни уже приближались шаркающие шаги, дверь без стука отворилась, и заглянувшая в комнату Клавдия Васильевна испуганно спросила:
