– Она и там хорошо держалась.
– Она вообще ничего не боится. Ничего абсолютно. Я не представляю, как это может быть.
– Ну, так, наверное, не бывает – чтобы ничего.
– Я вам клянусь! Говорят, у нее отец был мутантом.
– И что?
– Потому она ничего не боится.
– А вы?
– Что – я?
– Боитесь?
– Наверное. Как без этого?
– Да, конечно…
– Хотел предложить ей новый ангажемент – сказала, что будет ждать, когда восстановят ту арматуру. Не понимаю.
– Может быть, хочет передохнуть?
– Ну, что вы. От этого не отдыхают. Вы же не отдыхаете от дыхания.
– А это – действительно как дыхание?
– Как дыхание. Как вино. Нет, как вода. Вода тоже пьянит. Как бег. Кто умеет это делать – никогда не сможет остановиться.
– Заманчиво. А как можно узнать, есть способность или нет?
– У вас уже нет. Ни у кого нет, кто старше тридцати. В смысле, кто не успел начать до тридцати. Мимика беднеет, да и воображение уже не то. Отвердеваете. Лучше всего начинать выявлять способности с детства – лет с двух, с трех…
– А зачем?
– Как зачем? Это же такое счастье…
Он улыбнулся – улыбнулся сам себе – и Андрису стало неловко, что он видел эту улыбку.
Звонко распахнулась дверь, и влетела Марина – подхваченная ветром… распахнулась дверь – и вплыла Марина, медленно и плавно… распахнулась дверь… дверь распахивалась, и Марина входила, влетала, вступала в свои владения – бесконечно, как повтор кадра… Андрис мотнул головой, чтобы побороть наваждение – Марина стояла перед ним, весело улыбаясь:
– Господа! Только что пришло сообщение: в Принстоне подтверждены наши опыты – все без исключения! – по… впрочем, вы все равно ни черта не поймете… впрочем, я сама ни черта не понимаю – по крайней мере, не понимаю, во что это выльется. Что-то очень большое…
– А все-таки? – спросил Андрис.
– Ну… подтверждено, что гравитационное поле живых тканей всегда модулировано… то есть… Вот что – давайте пить шампанское. Берегла для другого случая, но уж больно хорош повод. Не каждый день… Кто умеет открывать? – она вскочила на стул, достала со шкафа газетный сверток, разворошила его – там оказалась светлая бутылка с бело-зеленой этикеткой и зеленоватой фольгой на пробке. – Тебе не дам, – сказала Марина Дану, – я помню, как ты разливал у Важиков…
– Давайте я, – сказал Андрис. – У меня есть кой-какой опыт. Он принял из рук Марины бутылку, еще раз взглянул на этикетку – на год урожая.
– Ого! – уважительно сказал он.
– А как же, – скромно сказала Марина. – Иначе нельзя. Иначе получается профанация.
Она принесла три мерных стакана. Андрис аккуратно ослабил закрутку, стравил газ, расплескал драгоценную жидкость по плебейской химической посуде. Впрочем, гроздья пузырьков мгновенно придали ей патрицианский вид…
– За успех! – сказала Марина. – Хотя нет: за успехи!
– За успехи, – согласился Андрис.
Такого шампанского он не пил сто лет. Где только люди берут? Положим, я знаю, где брал Лео. Я знаю, где берет генерал – хотя генерал предпочитает рейнвейн. Но всего прочего я не знаю… Разбурчался, сказал он себе. Пей уж… дегустатор… И тут зазвонил телефон. Марина взяла трубку:
– Да? Вас, – она передала трубку Андрису.
– Господин Ольвик? – сказало в трубке создание из приемной профессора Радулеску. – Господин директор освободился и готов вас принять.
– Вы будете здесь еще через полчаса? – спросил Андрис Марину.
– И даже через час.
– Тогда я не прощаюсь, – он допил то, что еще оставалось в стакане, поставил стакан на стол и вышел. Предстояло не самое приятное дело: уличать джентльмена в краже бумажника…
Профессора Радулеску Андрис не видел даже на фотографиях, однако удивился, когда оказалось, что профессор совсем не такой, каким он его представлял. То есть Андрис если и ожидал чего-то, то совсем не того, что увидел. Еще недавно профессор был красив. Еще сохранялись какие-то атрибуты этой красоты: пышная шевелюра «а-ля Эйнштейн», аккуратно подстриженная бородка, широко, не по-стариковски разведенные плечи… и все равно это уже не звучало, потому что между деталями лежала пустота, и голос профессора прозвучал тихо, прошелестел, как сухие листья:
– Слушаю вас.
Андрис, ощущая неловкость, и непонятную тревогу, начал:
– Я представляю интересы доктора Хаммунсена…
– А-а… – сказал профессор, и Андрис не уловил интонации: то ли разочарование, то ли брезгливость.
– Вот поручение, заверенное нотариально, – продолжал Андрис, – а вот сведения, которые я получил – пока неофициально – в городском полицейском управлении… – не выпуская из рук, он показал профессору распечатку, где значилось «информационные носители ЭЛТОР» и прочие сведения. – После того, как доктор Хаммунсен выкупил оборудование института, все права на использование метода перешли к нему и охраняются Законом о патентовладении. Возможно, вы не знаете, что, согласно этому закону, а также статье четыреста девяностой…
– Простите, вы о чем? – перебил его профессор. – Как я понимаю, Хаммунсен возражает против копирования? Но как раз на это мы имеем полное право: работа производилась в рамках институтской программы исследований и на оборудовании института… кстати, не одним Хаммунсеном… Лечебной работы мы не ведем, а запретить исследовательскую он не вправе.
– Нет, он возражает не против копирования, а против того, что ему отдали копии, а оригиналы остались здесь.
– Да что вы? – профессор поднял глаза и встретился взглядом с Андрисом, и Андрис опять не уловил, что в этом взгляде мелькнуло. Насмешка? – Это просто недоразумение. Он мог бы и сам сказать… если бы захотел. Не посылать парламентера. Да… Ну что же, если его не устраивает, надо произвести обмен. Вы не могли бы это обеспечить – раз уж взялись представлять его интересы? Спецмашину, охрану… Это ведь немалые ценности – треть миллиона… суммарно. Завтра у нас суббота… Все равно, даже если меня не будет, все организует Ядвига. Я введу ее в курс дела. Договорились?
– Да. Спасибо, профессор. Значит, завтра, – Андрис прикинул время, – часов в одиннадцать?
– Хорошо. Вы, как я понимаю, из его пациентов?
– Да.
– Помогает?
– Да.
– Ну, что же… удачи вам.
Андрис в некоторой растерянности вышел из кабинета. И пока он шел по коридору, и спускался на второй этаж, и шел дальше, к двести шестнадцатой – в нем крепло и крепло убеждение, что он только что разговаривал со смертельно уставшим и очень несчастным человеком…
– Я ведь так и не познакомилась с ним по-настоящему, – сказала Марина. – Не узнала как следует. Мы виделись раз десять. Два раза – летом, на каникулах – отдыхали на море… ну и еще… иногда… Раз десять. Мне было трудно воспринимать его как отца… вы же понимаете. Я была упрямым ребенком. Вот… а потом – мне как раз исполнилось пятнадцать, и все было хорошо, и тут мне позвонили и сказали… и все. У вас нет сигареты?
– Куплю, – Андрис встал.
– Не надо. Я, знаете, бросила… не надо. Смотрите, уже темнеет.
– Стало рано темнеть.
– Я маму до сих пор… все время забываю, что ее нет. Потом – вспомню…
– Тех так и не нашли?
– Кто тогда кого искал? Это же ужас что было…
– Да, я помню.
– А вы долго были знакомы?
– С Мартом – месяца полтора… Венета приехала позже. А потом началась кутерьма, меня ранило – и все. Нас с Венетой вывезли оттуда одним вертолетом, но я этого уже не помню…
– Кутерьма, – сказала Марина. – Пожалуй, кутерьма – единственно стабильное, что есть в нашей жизни. Скажите, вот вы… – она поискала слово, – старше меня… ну, не смейтесь, я вовсе не хотела сказать: старик, – но ведь старше, правда? Так вот: у вас не возникало ощущения, что все вокруг – это уже как-то по инерции, это механизм… без стрелок, без маятника – одна пружина и шестеренки… даже не так: что все это – только иллюзия действия, движения, а за ним пустота, ничего нет, все, что должно было случиться, уже случилось, и теперь надо как-то отработать… сбросить пар… опять не так: не жизнь, муляж жизни, в ней нет содержания, философии… такое вот… такой вот карнавал; говоришь: маска, я тебя знаю, снимаешь маску – а под ней ничего нет…