– …напоминает обеднение языка. Мой дед беседовал с дьяволом, как я – с вами. Душу не продал, счел слишком высокой платой за… впрочем, неважно. Мать занималась тем, что отводила ворожбу и проклятия – причем одно время, я помню, это было главным источником доходов. На моих глазах исчезли домовые. Самые страшные заклятия потеряли силу. Духов стали вызывать для развлечения – и являлось что-то потешное. Мир стремительно упрощался, теряя всю свою надрациональную сторону. Правда, во время войны был какой-то не совсем понятный всплеск… то ли сильные эмоции слишком многих людей так подействовали, то ли те ребята в форте Анджейл… но на короткое время все вернулось. И снова кануло – уже окончательно. Но оскудение коснулось не только надрацио. Оно начало распространяться на все прочее. Это почти невозможно объяснить – но мир упрощается. Из него постоянно что-то пропадает. Причем эти исчезновения немыслимо трудно заметить. То, что остается, тут же затягивает брешь. Понимаете, это исчезновение не предмета, а понятия. Понятия о предмете. Раз нет понятия, то и потери не чувствуешь.
– Но это же естественно, – сказал Кипрос. – Что-то появляется, что-то должно исчезать…
– Я не об этом. Совсем не об этом… – Дед снова зашелестел бумажками. – Вот пример. Школьные сочинения тысяча девятьсот восьмого и тысяча девятьсот семьдесят восьмого, статистическая обработка. Вольная тема. Гимназисты начала века на сто человек использовали семьдесят шесть фабул, суммарный словарный запас – шестнадцать тысяч слов. Гимназисты семьдесят восьмого года – одиннадцать фабул на сто пишущих! Словарный запас – шесть тысяч пятьсот. Сочинения на темы литературных произведений: из ста гимназистов девятьсот восьмого сорок три вполне отчетливо изложили и прокомментировали «Орох» Вильденбратена; в семьдесят восьмом – ни один! Многие пересказывали содержание, но никто не мог сказать, о чем, собственно, писал классик. И дело не только в хреновом преподавании, а просто мир упростился, и многое из написанного перестало сопрягаться с реальностью. Вымирает поэзия – тот уровень связей, на котором она существует, для современного человека почти неразличим. Короче, наш мир оскудел до невозможности… и, мне кажется, поскучнел. Для описания жизни современного человека нужно совсем немного слов…
– А причем все это? – спросил Микк, чтобы хоть собственным голосом отогнать дремоту.
– Вот к этому я и перехожу. Кстати, вы обратили внимание, как часто мы используем слово «это»? Как часто повторяемся? Как часто в новостях нам сообщают одно и то же, только разными словами? В современных книгах – тоже сплошные перепевы и повторы… а это значит, что люди так видят и воспринимают мир. И от этого никуда не деться… нам не выйти за пределы языка – языка, которым наше сознание описывает то, что в него проникает.
– Получается так, что наш разговорный язык – это производное от того внутреннего языка… я правильно понял? – подался вперед Кипрос. – И видимое его обеднение – это признак того, что беднеет внутренний язык?
– Я не стал бы называть его производным, – сказал Дед. – Там более сложная зависимость. В сущности, каждый человек владеет минимум тремя языками: языком восприятия – который позволяет сознанию перешифровывать поступающую от органов чувств информацию, – языком общения – ну, это понятно, – и языком перевода с языка общения на язык восприятия. Не запутались?
– Нет, – сказал Кипрос. Микк промолчал.
К чему он ведет, интересно, подумалось ему. Где-то ведь все то, что рассказали мы, и все то, что говорит он, должно пересечься. Но, черт возьми, где? И Кип… какой он сегодня странный. Пропала женщина, к которой он был, в общем, неравнодушен. И что? Волочет меня к этому заумному старику… и опять непонятно – зачем? С целью окончательно добить мои мозги?..
– …мозга не снизилась, – услышал он голос Деда. – И какой тогда вывод мы можем сделать из всего сказанного? Ну, парни? Машина работает, как работала, горючее жрет, как жрала – а мощность падает и падает? Значит, часть мощности уходит налево, так?
– Получается, что так, – медленно сказал Кипрос. – То есть…
– То есть мозг каждого из нас помимо своей основной работы делает что-то еще, неподотчетное сознанию. И со временем доля этой работы становится все больше и больше. И я подозреваю, что она давно перевалила за половину.
– И что это за работа? – спросил Микк. Вся сонливость куда-то исчезла.
– Участие в коллективном разуме.
– И всего-то? – пожал плечами Микк. – Эта мысль обсасывается уже миллион лет.
– Не могу согласиться. Обычно под коллективным разумом подразумевают сумму всех более-менее взаимодействующих сознаний. В нашем же случае…
– Я понял, – сказал Кипрос и посмотрел на Микка.
– Я, кажется, тоже понял… – помолчав, сказал Микк. – И что из этого следует?
– Это только одна сторона дела. Не зря же я так долго рассказывал про мутации и прочее. Я имею все основания предполагать, что, помимо коллективного разума человечества… прошу прощения, я перебью сам себя. Разум этот существует в мозге, состоящем из нервных клеток, роль которых играют наши собственные мозги, вот эти, – Дед постучал себя костяшками пальцев по черепу, – и связующих путей, а именно: всех форм обычного общения, плюс почта и прочие телефоны, плюс компьютерные сети, плюс сенситивные средства. Так вот, помимо этого разума существует другой, включающий в себя информационные системы растений, насекомых, прочей живности – и некоторых людей. Тех, которые – помните? – так хорошо умели с этой живностью обходиться… Возможно, люди эти включены и в ту, и в другую систему… тем труднее им приходится…
Дед помолчал, глядя куда-то мимо всего.
– Потому что оба эти разума бьются сейчас насмерть. Что-то, медленно поворачивавшееся в голове Микка, со щелчком встало на место.
Он зачем-то поднялся на ноги, стоя налил себе полный стакан вина и стоя же выпил до дна. Война, подумал он. Конечно же, война. Как я не понял раньше?.. Логика войны, да, логика войны так и проступала сквозь все происходившее, и непонятно было лишь – кто с кем? Так… и что же теперь делать? Быть марионеткой, солдатиком – или… или что? Разве есть выбор?
– Интересно получается… – протянул Кипрос. – Если так… да. То есть… хм. Секунду. Связь между людьми и людьми осуществляется понятно как. А между людьми и… м-м… биосферой?
– На эту тему было много работ, – сказал Дед. – Но все не слишком убедительные. Хотя ясно, что каким-то материальным носителем информации стороны обмениваются. Известно например, что растения чувствуют настроение человека…
– Ну да, – кивнул Кипрос. – А те люди, значит, ни о чем таком не подозревают. В то время как противная сторона…
– Исчезнувшие, – прошептал Микк.
– Исчезнувшие? – поднял брови Дед. – Не думаю. Скорее всего, их просто сожрали. Те твари, которых ты препарировал, Кип. Иначе почему такая локализация исчезновений, почему только деревянные дома? С другой стороны… мутантов ведь уничтожали просто варварски. Так что не исключено… э-э… что причиной было…
– Это раньше, – сказал Микк. – А сейчас?
– Кодоны, – сказал Кипрос – И эрмеры…
– Точно, сказал Микк. – Кодоны возникают в информационных сетях. И тогда получается, что этот самый общий интеллект генерирует их именно для проверки ячеек. Если реакция нормальная – свой. Если же…
– Тогда считается, что его убили в интересах безопасности граждан, – подхватил Кипрос. – И, что интересно – так оно и есть на самом деле. Во всех смыслах.
– Суки… – Микк сам не знал, кого он имеет в виду. Вдруг навалилась чернота. Дыхание перехватило. Острый запах разрытой земли и другой, ни на что не похожий резкий запах, пробуждающий какие-то древние, еще дочеловеческие воспоминания, наполнили собой воздух. Призрачный холод коснулся лица. И – остановилось время.
Это было так внезапно и так страшно, что Микк закричал.
От крика осыпались и стали пыльными холмиками тела Деда и Кипроса. Мгновение спустя мягко развалился стол, за которым сидели, ящики, шкафы и стеллажи, громоздившиеся вокруг, двери, ведущие в другие комнаты, и то, что стояло за этими дверями. Беззвучными медленными водопадами стекли на пол книжные полки и антресоли, ковры и картины. По колено в пыли, Микк стоял один среди четырех стен, перед тремя дверьми, ведущими бог знает куда. За окном без переплета и стекол висела непроницаемая мгла.