Ноги подгибались. Мочевой пузырь был переполнен. Надо было выйти, но выходить не хотелось. Воздух пропитался страхом. Вито выдернул рапиру из стены, присел несколько раз, держась за кушетку, потом решительно подошел к двери и толкнул ее. Дверь вела на галерею в каком-то не очень большом зале. Господи, сообразил Вито, ведь это дом, который мы заняли перед… перед… Память дала сбой. Что-то не так. Ага, но если это тот дом, то туалет – вот эта дверь. Прекрасно…
До чего же человек зависим от проклятой гидравлики! Вытесняет все.
Облегченно застегивая штаны, Вито услышал за спиной шорох, обернулся – и подавился собственным криком. На него смотрело чудовище.
Оно спускалось по стене, бесформенное, покрытое бурой шерстью. Мохнатые суставчатые лапы шевелились, не столько передвигая тело, сколько нащупывая путь. Несколько тусклых глазок, расположенных по кругу, смотрели тяжело и злобно. Волна жуткой вони ударила в лицо. Вито шарахнулся назад, инстинктивно выставляя перед собой бессмысленную рапиру, споткнулся об унитаз и повалился навзничь. Мелькнула мысль, что надо успеть заколоться – и пропала. И все пропало. Вито долго лежал без движения, потом открыл глаза.
Изможденное лицо Томаша склонялось над ним.
– Вот теперь, кажется, получилось, – сказал Томаш.
– Может быть, – Вито сел. – Где остальные?
– Все здесь, – сказал Томаш. – Микк ранен. А Супер побывал у тех. Что-то они с ним сделали.
– Разберемся, – сказал Вито.
– Да, – кивнул Томаш. – Если честно, то на тебя вся надежда.
– Разберемся, – повторил Вито. – Скажи лучше, где тут сортир?
– Рядом дверь. Ты что, забыл? Вито прислушался к себе.
– Нет, вроде бы, все помню. Так – спросилось почему-то. Он вышел на галерею, посмотрел вниз. Вильгельм и Стас сидели за стац-эрмом и что-то пытались вытащить. Проектор выдавал вулканическое борение форм. Будто парочка гигантских амеб осваивала все позы «Камасутры». На овальном столе неподвижно лежал Ноэль.
В сортире странно пахло: смесью горелого пластика с чем-то приторно-сладким. Пол был скользкий – присыпанный тонкой серой пылью. К журчанию воды в бачке примешивался какой-то посторонний звук. Вито нерешительно вошел, огляделся. Вдруг из-за унитаза деловито вышла крыса, посмотрела на Вито, постояла, развернулась и ушла обратно. От подобной наглости он оторопел. Нет, сначала дела, потом – крысы…
Дыра в стене была огромной: не крысиная, а просто барсучья нора. Зная, что делает глупость, Вито достал из кобуры свой «вальтер», передернул затвор, сунул руку с пистолетом в дыру и нажал спуск. Ахнуло глухо – и в лицо из дыры вылетело густое облако пыли. Закашлявшись, он отскочил и стал протирать глаза. На этот раз повезло: под тентом оказалась ручная лебедка с выносной стрелой. Вот, возьми – Татьяна протянула ему чистый лоскуток. Дима приложил его к глазам, прижал, выдавливая слезы. Потом провел несколько раз – от висков к переносице. Лоскуток сделался черный. Стало можно видеть.
– Пожалуй, достанет до окон, – сказала Татьяна.
– Надо попробовать, – согласился Дима.
Вдвоем они развернули лебедку на ее предназначенных для рельсов колесах и подкатили к стене. Потом, крутя визжащий барабан, стали поднимать стрелу. До окон она не достала, но с ее конца дотянуться – можно было попробовать.
– Во-первых, я немного подлиннее, – предупреждая Татьянин ход, сказал Дима, – а во-вторых, я не устал – в отличие от тебя.
– У тебя же голова кружится, – сказала Татьяна. – Я же вижу.
– Все прошло, – сказал он.
Это было вранье, но ничего не сделаешь – приходилось врать. Он окончательно перестал бы уважать себя, уступи ей эту честь. Достаточно того, что вырубился во время боя…
– Ладно, – согласилась Татьяна. – Только давай мы тебя подстрахуем.
Страховка получилась надежная: тросом лебедки Диму опоясали, и Татьяна, стоя внизу, понемногу наматывала на барабан слабину. Стрела покачивалась, и голова кружилась как следует, и два раза Дима чудом удерживался на своей ненадежной опоре – и все-таки докарабкался до верху, ногой оплел ржавый железный уголок – потом качнулся вперед и широко расставленными руками оперся о стену. Поднял глаза. До нижнего края окна было с полметра, не больше.
Но и не меньше.
Что ж… Он перенес ногу на верхнюю, последнюю перекладину, другую поставил на скобу, огораживающую ролик, перебирая руками, распрямил колени…
Стекло. Вот оно, стекло.
Теперь дотянуться до пожарного топорика за поясом…
Он понял, что не сможет этого сделать. Если он отпустит хотя бы одну руку…
Подумаешь, упаду. Я же привязан.
Организм сопротивлялся, как дурной. Он не понимал: привязан, не привязан… Он видел бездну под ногами.
Но нет и обратной дороги… Стрела качнулась под ногами, Дима чуть не сорвался, но удержался все-таки, упершись в стену локтями и лбом. Вот, пожалуй, теперь можно дотянуться до топорика…
Вслепую он рубанул по стеклу. Топорик отскочил. Он ударил сильнее – и вместо ожидаемого дождя осколков раздалось густое «чвак». Топорик застрял. Дима поднял глаза – стекло стало белым от множества трещин. Триплекс. В несколько ударов он вырубил дыру, за которую можно было уцепиться левой рукой. Теперь он почувствовал себя увереннее. Но все равно пришлось повозиться, пока удалось проделать достаточно большое отверстие.
Он постоял, держась за край окна и переводя дыхание. Плечи ломило. Жарко было невыносимо. Отдышавшись, он подтянулся, оперся грудью об острый край рамы и несколько секунд висел, вглядываясь в полумрак. Прямо перед глазами был блестящий хромированный поручень. Дальше – малопонятное: пульты, щиты, железные шкафы… Необитаемый вид. Дима перехватился руками за поручень и втянул тело в окно.
Пыль здесь лежала ковром. И пахло в первую очередь пылью. Он встал, освободился от троса, привязал его к поручню. Высунулся, помахал Татьяне и Павлику, крикнул: «Осмотрюсь и вернусь!» – и пошел осматриваться.
Помещение имело форму сектора. Таких, наверное, вокруг этого круглого зала должно быть штук восемь. Два массивных, будто отлитых из чугуна пульта стояли так, чтобы операторы сидели лицом к окну, а два других, поменьше и покомпактнее – под прямым углом к ним. Дима осмотрел пульт, рукавом стеганки смахнув густую пыль. Под пылью обнаружились циферблаты в черных эбонитовых окантовках. На шкалах были цифры и какие-то полузнакомые символы. Ладно, потом вспомню. Голова еще не вполне своя.
А в противоположной от окна стене, между железных шкафов с рубильниками по бокам, он нашел обычную дверь. Она была открыта. За дверью ощущалось не слишком обширное пространство. Дима постоял, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте.
Это спасло ему жизнь.
Он уловил скольжение светового блика по стене до того, как услышал шаги – и на всякий случай отодвинулся за створку двери. Рука сама забралась в карман, обхватила плотненькую рукоятку «ТТ». Придерживая левой рукой затворную раму через ткань ватника, Дима дослал патрон. Предохранитель был испорчен, и Архипов, повозившись с ним, выбросил его совсем. Архипов, подумал Дима. Неужели – правда?.. А я лежал, как теплое говно… Шаги приблизились и остановились.
– Чуха, секи масть! – раздался шепот. – Окно!
Окно! Дима, пятясь, обогнул железный шкаф и встал за ним, держа пистолет перед лицом стволом вверх.
После долгого молчания за дверью закричали:
– Эй! Выходи! Выходи, ничего не сделаем! Слышь, чего говорю?
Нашли дурака.
– Выходи!
Леопольд. Подлый трус. Было странно легко и холодно.
Голоса забубнили, а потом раздались тихие осторожные кошачьи шажки – кто-то на полусогнутых, готовый к прыжку и падению, шел от двери к окну. Остановился, поворот вокруг себя – не заметил. Дима вжался за шкаф. Или заметил? Почему стоит?
Очередь оглушила его. Будто он сидел в железной бочке, по которой лупили молотками.
Вторая очередь была тише – стрелок перенес огонь на другую цель.
Железная стенка – на уровне груди – вздулась и пошла бугорками. Пули пробили только один слой железа.