Задача, да, задача…

Поначалу магнат откровенно веселился, чуть ли ни обхохатываясь в процессе выполнения «необременительного», раз за разом приглашая мальчишку Коробейникова на празднования и раз за разом уделяя ему столько своего бесценного внимания, сколько лишь мог. Тот, конечно, целитель от Бога, не поспоришь, мимику и кинестетику тела контролировал на уровне рефлексов, а в плане ментальном вовсе ощущался незыблемой скалой, нерушимой и вечной. Но и Болеслав не на помойке себя сыскал, он интуитивно, собственным подсердечным чутьем видел, насколько бесит его поведение мальчишку, насколько тот хотел бы быть где угодно, но не рядом с подливающим ему новой и новой элитной выпивки Болеславом.

Кстати, не пил практически ничего, старательно испаряя или аннигилируя содержимое бокала! Это уже прямо обидно — про жирного магистра можно было сказать многое, но только не то, что он травил своих гостей выпивкой или снедью. Вот распыленной в воздухе взвесью, направленной умелым манипулированием сквозняками, бывало, приходилось, как многими иными способами. Выпивкой? Никогда! У него есть честь и гордость, в конце концов! Так что если и жалел о чем-то Болеслав, то это об испорченной выпивке, какой он на не понимающего ценности оной мальчишку извел раз так в пять больше, чем в его «великолепном» подарке.

Именно последняя сцена, вручение дара и предложения породнится, чуть ли не вассалитет принять, стала последней частью раскрученной Боборвыми и воплощенной Водолеевыми интриги. Такое предложение, да еще и вот так, без полагающейся долгой пляски вокруг и многолетнего задабривания всеми способами, само по себе может и должно считаться тем еще оскорблением. Оно ведь как быть должно? Сначала совместные дела, предложение паев в тех или иных предприятиях, вручение хоть бы и в столетнюю аренду нормальной земли, а не лысой тундры. Затем уже свадьбы и венчания, но не родни, а родни дальней и ближней свиты, связывая друг друга пока еще зыбкими ниточками взаимных обязательств. И уже только потом можно начинать хотя бы обсуждение всего того, что последует дальше.

Собственно, даже если быть очень оптимистичным до крайности, то у Болеслава просто не было ничего такого, чтобы получить вассалитет Коробейникова, разделив его и владыку Больших Грибов, с каким юношу связывает нечто куда более крепкое, чем просто деньги или взаимные интересы. Да и не рассчитывал ни на что Болеслав, ясное дело, просто сделал жест, прямой и оскорбительный, намеренно и старательно показывая себя не просто пустозвоном и гулякой, а чуть ли не конченным дебилом. И в какой-то момент он и сам верил в то, что Коробейников повелся, все же опыта такой роли у Болеслава несколько веков набралось, а юнец остается юнцом, каким бы талантом и чернокнижником от самого Лукавого он ни был.

Угу.

Повелся.

Конечно же.

Финальный и невероятно «щедрый» подкуп случился, оскорбление было вручено публично и максимально грязно, настолько грязно, что грубее только попытаться в лицо плюнуть, попросить почистить себе ботинки или начать угрожать взять в заложники детей и жену. Водолеев и его покровители были бы не против, проверни Болеслав Четвертый что-то этакое, но тут уже никакая услуга не окупит подобного, не тогда, когда она обозначена «необременительной». Одно дело просто оскорбить и унизить, причем так, что себя при этом унижаешь как бы ни больше, выставляясь тем еще скудоумным скрягой. Ладно скудоумным, но скрягой! Никто не смел называть его скрягой в лицо!

Совсем в иную цену встанет стать врагом пусть сто раз молодому, пусть две сотни раз неопытному, но смертельно опасному чернокнижнику, у какого на руках крови высших магов как бы ни больше, чем у Болеслава. Разведка у магната не ела свой хлеб зря, про индийские приключения того, кого ему «поручили» обозлить, тот знал весьма неплохо. Повторить судьбу того же бесноватого Форуга Пара как-то не хотелось, так что в своих действиях четкой черты поляк не переходил. Нет уж, столько он не был должен ни Водолееву-старшему, ни уж точно Бобровым.

Плевок в лицо совершился, а мальчишку он задел, тот и скрывать того не пытался, а значит и долг списан. По изначальной задумке, после публичного и настолько яркого предложения, иные магнаты, те, какие собирались предлагать правильно, уже не смогут подойти с тем же делом так легко и просто. Потому что тогда Коробейников сам себя в лужу посадит, если хотя бы говорить с ними согласится. А ведь его собирались вербовать, покупать и всячески заручаться поддержкой самого молодого и, скажем так, предельно необласканного родиной боярина. Бженджищикевичи, Лещинские, Джергажджак — их триада вполне себе видела себя квартетом или даже пятиугольником, если бы хватило чего предложить архимагистру Святославу. Но нет, сам Болеслав не верил в то, что архимагистр соблазнится такой ролью, а предлагать больше, так и править их пятиугольным союзом стал бы владыка Больших Грибов.

Пока еще не настолько тяжело положение этих трех древних, коварных и влиятельных игроков, чтобы приглашать на царство московита, но это пока еще.

Теперь же даже начать переговоры будет сложно, сложнее, чем раньше. А ведь неплохие перспективы у троицы высматривались, совсем неплохие! В первую очередь тем, что влив в свои семьи такую сильную кровь, уж точно не получишь кучи полагающихся к силе кровников. Одно из преимуществ юности Коробейникова в том, что за ним пока еще не тянулся длинный шлейф могил уважаемых панов, а значит и новых врагов не появится. У всех троих, особенно у наследившего и под Москвой, и под Веной, и под Варшавой чертового Януша, и так слишком много таковых образовалось. Не успевает хоронить ни врагов, ни редеющую от покушений свиту, ответные удары по какой даже десятилетнее перемирье полностью не остановило.

— Bóbr, kurwa! Ja pierdolę, jakie bydlę! — Не выдержал Болеслав, послав проклятие в адрес Бобровых, всех и скопом, из-за каких он теперь вот пьет в одиночестве и мучает свою голову тяжелыми мыслями. — Чтоб я еще раз! Еще хоть бы раз! Ух! Падлы! Курвы! Быдлы!

Магистр был готов принять неизбежный оскорбительный ответ, для вида оскорбиться и обидеться самому и уйти на борт Кречета не солоно хлебавши. Олег Коробейников просто не мог отреагировать иначе, не после публичного, перед его и Болеслава людьми, выпада подобного толка. Вот вам и завершение интриги Боборвых, пока еще бояр, пока еще Боярской, пока еще Думы, пока еще… пока еще. Юноша не то чтобы не смог бы после принять послов от иных панов, выслушав их или приняв их предложение, но обязан был бы хотя бы для вида носом покрутить, хотя бы первых пару-тройку делегаций с лестницы спустить, иначе какой он, курва мать, магистр и боярин?

Угу.

Должен был.

Всем, кому должен, наверняка прощает, сам Болеслав тоже в этом деле мастак, а оппонент у него, выходит, не хуже Болеслава. Он всякого ждал, от показательно вежливого отказа, под каким скрывалось бы понимание интриги и нежелание вести конфликт, до смердовского мата в лицо, благо говорили про Коробейникова совсем разные вещи. Называли его то мальчишкой без ума, но с силой и везучестью, то интриганом и тонким знатоком людских и нелюдских душ, какой Болеславов Четвертых и всех Болеславов Прошлых на завтрак ест. Чего он не ждал, то это случившегося, того, что было сказано ему в лицо, причем так, что понять смог только сам Болеслав, из присутствующих уж точно!

Так уж вышло, что предки польского магната свое состояние и власть сколотили на добыче руд, что железных, что благородных. Он потому и похоронил столько родичей и друзей, что очень уж кусочек пирога сладок, не по чину всего лишь магистру такой иметь. С трудом отстояв свое, золотодобытчик остался без полегших на войнах внешних и внутренних братьев, — какие и сами бы убить Болеслава хотели, ведь одному владеть всем куда проще, чем вместе, — а еще с очень многими проблемами. Главной из каких было почти полное истощение добычи на трех из пяти золотоносных россыпей в его владении, о чем каждая курва в Государстве Польском знала.