Кольцо, тихо позвякивая цепочкой, соскользнуло с пальцев. С железа капала тёплая кровь из широкой ссадины. Кошкин этого почти не ощущал. Он только тяжело дышал носом и, не поднимая головы, быстро провернул освобождённую дужку сквозь направляющие. Она встала у него между пальцев острым крюком. Получился кривой железный кастет.

— Н-на! — с криком выдохнул Кошкин.

Он ударил в висок сидящего рядом оперативника, вкладывая в это движение все силы, что в нём оставались. Силой он никогда не отличался, только здесь хватило и этой его злой, лихорадочной решимости. Висок глухо хрустнул. Оперативник даже вскрикнуть не успел, когда крюк пробил висок. Только дёрнулся и сразу осел.

Водитель, услышав отчаянный возглас Кошкина, испуганно обернулся. Ударил по тормозам. Машину качнуло, завизажили шины. Кошкин уже кинулся вперёд, схватил шофера сзади за шею и вонзил крюк наручников ему в горло. Железо пошло в мягкую плоть. Он не остановился — рвал, дёргал, тянул на себя, пока не вскрыл артерию. Водитель забился в конвульсиях, в горле у него жутко булькало. Машина, скрипнув шинами, сорвалась в сторону и с глухим ударом влетела в фонарный столб на обочине.

От удара Кошкина бросило в спинку переднего сиденья. Труп опера вообще перекинуло вперед, он стукнулся о переднюю панель.

Водитель пролетел чуть дальше и головой выбил лобовое стекло. Тело распласталось на капоте, и оттуда лилась кровь, густо покрывая помятый металл. Улочка была немноголюдная, редкие прохожие шарахнулись в стороны. Кто-то в ужасе бросился бежать, кто-то, явно посмелее, схватился за телефон и начал снимать.

И ни одному даже в голову не пришло сразу вызвать полицию и скорую.

Кошкин, весь в крови, выскочил из машины и побежал.

— Он убил их! — выкрикнул кто-то.

— Вызовите кто-нибудь полицию! Остановите его! — прозвучал женский крик.

Только за беглецом никто так и не последовал. Никто не осмелился. Слишком уж он, весь в крови и с бешенными глазами, выглядел устрашающе.

Кошкин свернул в переулок, нырнул в подворотню, пробежал через старый дворик, заросший бурьяном, пересек еще два проулка и выскочил к городской протоке. Кривая речушка, вонючая, полная городских стоков, тянулась через весь этот район, как грязная жила. По берегу густо разрослась акация, так что с улицы туда и не заглянешь.

Там Кошкин и спустился к воде. Присел в тени, быстро смыл с лица и рук кровь, прополоскал одежду, отжал рубаху и снова надел. Теперь он уже не был с ног до головы залит красным. Мокрый, грязный, запыхавшийся, — да, но мокрый человек, да ещё и в жару, не так привлекает внимание. Да и всем, по большому счету, плевать.

Я сидел в кабинете, когда зазвонил мобильник. На экране высветился контакт — Паровозов. Я нажал кнопку, поднёс трубку к уху.

— Федорыч, это я, — проговорил Седой.

— Ясен пень. У меня ты, вообще-то, подписан. Я уж не совсем одичал за эти пять лет.

Психологиня искоса подняла на меня взгляд из-за соседнего стола. Иногда мне казалось, что Волк приехала сюда изучать не Маэстро, а меня. Маэстро для неё, конечно, интересный психотип. Только, если в психологическом плане я окажусь интереснее маньяка, эта дамочка, пожалуй, очередную монографию напишет именно про Отмороженного.

— Плохие новости, — сказал начальник УГРО. — Кошкин, Андрей. Айтишник, которого ты расколол на месте происшествия…

Он сделал паузу.

— Не тяни кота за жалость, — сказал я. — Говори. Уже чувствую, что дело серьёзное.

— В общем, он убил двоих моих оперов и сбежал.

Я даже выпрямился на стуле.

— Как убил? Вот эта размазня?

— Не знаю как. Но там уже ваши из Следственного комитета работают. Очевидцы говорят, выскочил из машины весь в крови. А на трупах следы от дужки наручников. Он их прямо наручниками убил. Представляешь?..

— Совсем озверел, что ли…

— Ну, получается, так.

Я провёл ладонью по лицу. Вот и разобрали, называется, обычного бытовика. Человечек, которого я ещё час назад мысленно списал в мелкие душегубы с кривой психикой и коротким сроком карьеры убийцы, внезапно вышел на новый громкий виток преступной биографии.

— Слушай, — продолжал Седой, — ты же его раскусил. Скажи мне, что он за человек?

— Обычный на первый взгляд. Я его считал по эмоциям, по оговоркам, по поведению. Улики кое-какие подметил. Знал бы, что сбежит, так… извини. Изучил бы получше.

— И куда он может пойти, ты, конечно, не знаешь, — грустно проговорил Паровозов.

— Знал бы, первым бы тебе сказал.

Седой вздохнул в трубку, помолчал, потом вдруг спросил:

— Как у тебя дела с дочерью?

— С Полиной? — с немалым удивлением уточнил я.

Совсем не ожидал сейчас это услышать.

— Ну конечно, с Полиной. У тебя что, много дочерей?

— Ну, фиг его знает. Официально которую знаю, только одна, — я попробовал было пошутить, только шутка вышла так себе. — А что? Почему интересуешься?

— Да так. Ничего. Просто.

— Слушай, Седой, просто так ты бы про неё не спросил. Ну-ка колись. Чего она там начудила?

— Да ничего не начудила.

— Ага. Так я тебе и поверил. Говори. Или ты мне больше не товарищ.

Тон я сбавлять не стал. Есть такие темы, где неуместно тренировать тактичность.

— Мороз, ты что, с ума сошёл?

— Говори.

На том конце послышался тяжелый вздох.

— Ладно. Я обещал ей, что тебе не скажу… Но, короче, она тут у нас в обезьяннике ночь провела.

У меня в груди сразу будто дёрнулось.

— Твою мать. А что ты мне сразу не сказал, не позвонил?

— Да она вообще никому не сказала, чья дочь. Она, знаешь, так и обижается на тебя.

Я сжал трубку крепче, а Седой проговорил:

— Ты бы рассказал уже ей всю правду.

— Пройдёт время, расскажу, — буркнул я.

— Твоё дело, конечно.

— Как она встряла-то?

— Ничего особенного. Просто послала подальше в грубой форме, ну, как она умеет, одного нашего сотрудника, вот за мелкое хулиганство и загремела.

— А что она вообще делала у вас в полиции? Или это постового, на улице оскорбила?

— Да подругу потеряла, говорит. Мадам легкая на подъем, вот она с каким-то новым мужиком укатила в Сочи. А твоя переживает. Но она же такая, всегда за всех переживает.

Я помолчал секунду. Потом выдал, что смог:

— Ясно. Спасибо, что рассказал.

Пока мы с Седым прощались, в кабинет вошёл Абрамов. Оглядел нас командным взглядом. Сперва меня, потом психологиню.

— Вижу, работаете, — сказал он. — Вот, принимайте ещё материал.

И хлопнул на стол пачку листов. Я подвинул её к себе, взял верхний, пробежал глазами.

— Возбудить нужно — по факту убийства сотрудников ОВД… — пояснил шеф.

— Так это материал по Кошкину, — сказал я, листая свежеисписанные листочки. — Причём тут мы, Сергей Сергеевич? У нас Маэстро в приоритете.

— А при том, что я тут связь усматриваю, — сказал Абрамов.

— Какую?

— Не знаю ещё, какую, — честно ответил он. — Но сам посуди. То у нас в городе тишь да благодать была, а как Маэстро сбежал, так сразу такие зверские убийства пошли. А что, если они сообщники? А что, если это как раз он и помог ему из тюрьмы сбежать? Мы же его так и не нашли. Того, кто яму выкопал. Так что…

Он ткнул пальцем в бумаги.

— Вникайте. В связи с резонансностью дела мы в управление забрали этот материал. Возбуждайтесь.

Последнее слово прозвучало двусмысленно, учитывая новый гендерный состав нашей группы, и Светлана даже чуть покраснела, но на языке следствия это означало не что иное, как возбудить уголовное производство. И в нашей среде частенько в обиходе мелькали такие фразы: я, наконец, возбудился.

Генерал, сгрузив всё на нас, быстренько ушёл, хлопнул дверью.

Психологиня взяла со стола листочки, быстро просмотрела, пробежала глазами один, второй, третий и чуть кивнула, будто поставила самой себе внутреннюю отметочку. Или даже несколько.

— Хм. Интересно, — сказала она. — Тут из материалов видно, что вы очень грамотно сработали с подозреваемым, который тогда ещё даже и не был подозреваемым. Вывели его на чистую воду.