И тут мы услышали звук. Бряцанье. Тихое и ритмичное, будто кто-то покачивался на цепи.

Я выхватил пистолет и обернулся к Светлане.

— Ты слышала?

— Звук оттуда, — она указала лучом фонарика на тёмный проём в боковой стене.

Я двинулся в том направлении, держа пистолет перед собой.

Коридор был узкий и тёмный. Под ногами хрустел мусор и осыпавшаяся штукатурка. Коридор вывел в боковую пристройку, бывший приходской зал.

Помещение было небольшое, но с таким же высоким сводчатым потолком. Голые стены, деревянное распятие на дальней стене и пустые оконные проёмы, забитые фанерой. Свет почти не проникал, и в этом полумраке было не разобрать, что темнело посреди зала. Я замер и вгляделся.

Человеческая фигура. Она висела в воздухе на цепях и медленно покачивалась, и эти цепи тихо поскрипывали при каждом движении. Но она шевелилась, а значит — живая.

— Стой, не двигайся, — прошептал я Светлане, хотя она и так замерла.

Я приблизился на три шага и тогда понял, что вижу. Там, где должна была быть голова, были ноги. Там, где ноги — голова. Человек висел на цепях, продетых через лодыжки, вниз головой. Руки связаны за спиной, рот заклеен широкой полосой серой липкой ленты. Волосы свисали вниз, почти доставая до каменного пола.

— О Господи, — выдохнула за моей спиной Светлана.

Это была Алла Гордеева. Связанная, с кляпом во рту, уже посиневшая от прилившей к голове крови, но живая. Она слабо извивалась и пыталась что-то мычать через ленту, но сил у неё почти не осталось. Глаза открыты, мутные и бессмысленные — взгляд её даже на нас толком не останавливался, она, кажется, и не понимала, что мы пришли, чтобы пытаться её спасти.

С цепей её нужно было снимать, и как можно скорее. Счёт шёл на минуты, может, уже на секунды. Она провисела здесь неизвестно сколько, кровь давно ушла к голове, и если её не снять, сосуды в мозгу лопнут, никакая скорая не поможет.

Я метнулся по залу в поисках чего-нибудь, на что можно встать. Нашёл старый деревянный табурет — слишком низкий, до цепи не дотянусь. Бросил, побежал дальше. В углу стоял тяжёлый каменный стол, но его сдвинуть я не смог. Дальше, дальше. Выскочил на улицу, нашёл у забора длинную доску, притащил, приставил наклонно к стене, забрался по ней наверх.

Скорей, скорей.

Добрался до цепи. Чёрт, замок. Цепь крепилась к петле в потолке через тяжёлый навесной замок.

— Держи ей голову снизу! — крикнул я Светлане. — Руками, аккуратно, чтобы не упала!

Светлана подбежала, присела, обхватила голову Аллы ладонями. Адвокатша замычала, замотала головой, будто силясь раскачать цепи и вырваться, но Света удержала.

Я вытащил пистолет. Выдохнул. Других способов не оставалось. Это только в кино легко перебить цепь пулей. На деле — занятие крайне опасное. Пуля может срикошетить. Но вариантов не было. Ещё немного, и Аллу поздно будет спасать.

Времени на сомнения нет. Я прицелился в дужку замка, в последний момент чуть отвёл ствол, чтобы рикошет ушёл в потолок, а не вниз.

Бах!

Искры, грохот. Гулкое эхо разнеслось под сводами кирхи. Замок дёрнулся, но держался. Дужка погнулась, но не вылетела. Да чтоб тебя…

Бах!

Грохнул второй выстрел. Дужка выскочила из корпуса, цепь лязгнула, и Алла рухнула вниз.

Я пытался удержать её за ноги, но, влекомые весом обессиленного и оттого потяжелевшего тела, мы оба свалились на каменный пол. Доска с грохотом упала рядом. Светлана до последнего держала ее голову, смягчив удар, но теперь уже все трое оказались на полу в куче, тяжело дыша.

Падение — ерунда по сравнению с тем, как близко была смерть и сколько мучений и страха пришлось уже перетерпеть.

Я сел, подтянул к себе Аллу, сорвал с неё кляп, отклеив липкую ленту одним рывком. Она скривилась от боли, но мне вдруг показалось, что именно это будто бы отрезвило адвокатшу, вытряхнуло из пелены тягучей боли. Она вдохнула и тут же закашлялась.

— Алла! Ты меня слышишь? Скажи что-нибудь, — проговорил я.

Она открыла глаза. Мутные, красные от полопавшихся капилляров, но осмысленные. Посмотрела на меня, и губы у неё дрогнули.

— Илья, — прохрипела она и попыталась улыбнуться. — Я знала, что ты меня найдёшь. Спасибо тебе.

По щекам у неё потекли слёзы, и она даже не пыталась их вытереть, потому что руки всё ещё были стянуты за спиной. Я достал нож и перерезал пластиковые хомуты на запястьях.

Этот раунд за нами. Мы успели. Но сколько ещё будет таких раундов, я не знал. Это была его игра. Маэстро. Он не сразу убивал жертву, давая мне шанс, зная, что я буду разгадывать его ребусы и бегать по городу, как собака за палкой. Ему нужен был процесс, нужна была моя злость и мой страх. Он этим питался.

— Это был Маэстро, — прохрипела Алла. — Он сказал… что оставит тебе послание. И если ты его разгадаешь, может, спасёшь меня. А если нет…

— Всё, всё, хорошо, — я осторожно погладил её по голове. — Я успел.

— Найди его, — прошептала адвокатша. Голос у неё сипел и прерывался на каждом слове. — Это зверь. Это не человек.

— Найду, — тихо проговорил я.

Светлана уже набирала скорую. Я сидел на холодном каменном полу заброшенной кирхи, держал на руках полуживую адвокатшу и смотрел вверх, на крюк в потолке, на котором ещё покачивался обрывок цепи. Эхо выстрелов давно стихло, и в кирхе снова было тихо. Только где-то наверху, под сводами, хлопала крыльями летучая мышь.

Полина стояла под уличным душем, подняв плечи. Вода в бочке наверху за ночь остыла, еще с утра не прогрелась, было зябко, и кожа пошла мелкими гусиными пупырышками.

Тонкую полимерную занавесочку, закрывавшую Полину, трепал ветерок, то и дело норовя распахнуть её или надуть, как парус, прилепить к телу. Полина поправляла шторку одной рукой, а другую невольно прижимала к груди, опасаясь чужих глаз. Понятное дело — стоишь посреди двора за куском мутной плёнки, дунет ветер посильнее, и всё, считай, бесплатный стриптиз для всей деревни.

«Послал же бог надзирателя, — размышляла она, закончив утреннее омовение и закручивая кран на лейке душа. — Нет чтобы нормального, здорового парня. Как Антоху-третьекурсника, хотя бы. С плечами и с мозгами. А тут это недоразумение.»

Кран скрипел, застопорился, вода перестала течь, но продолжала капать, попадая крупными неприятными шлепками между лопаток. Полина покрутила кран сильнее, но он встал намертво. Чёрт, протекает.

— Ну ты скоро? — раздался голос за тонкой занавеской.

Полина вздрогнула и взвизгнула одновременно, сорвала с крюка полотенце и прижала к себе. Высунулась из-за шторки, мокрая и злая, с каплями на ресницах.

— Щупин! Ты чего здесь? Подглядываешь, что ли?

— Очередь жду, — невозмутимо ответил следователь, не сводя с неё глаз. На плече у него висело полотенце, а лицо, как обычно, не выражало никаких эмоций.

Наверное, подумала Полина, давно уже стоит здесь, смотрит сквозь эту мутную плёночку и все видит. Будто у него глаза устроены каким-то особенным образом и он видит ее голую. Она когда-то слышала городскую легенду, что есть специальная красная фотоплёнка, и если на неё снять людей, то на фотографиях они будут без одежды. Чушь, конечно. Но сейчас вдруг вспомнилось, и плечи невольно передернулись.

— А зачем так тихо подкрадываешься? Вон иди в дом и там своей очереди жди.

Щупин невозмутимо перекинул полотенце с одного плеча на другое.

— А как я узнаю, что душ освободился, если буду в доме?

— Господи, — выдохнула Полина. — Ты тупой или как?

— Опять обзываешься, — поморщился Щупин. — Я, между прочим, стараюсь всё делать, чтобы тебе лишний раз не докучать. У тебя всегда всё не так.

— Ты можешь не стоять за этой шторкой, когда я тут, твою ж мать, голая?

— Но ты же за шторкой, — развёл руками Щупин.

— Да до тебя реально не доходит, что ли? — она уже не знала, недоумевать ей или злиться.

— А чё такого? — непонимающе пожал плечами Валентин.