— Я думал, ты будешь помогать мне ловить Маэстро, — продолжал я. — По-настоящему. А не заметки свои строчить.

— Так я помогаю!

— Каким образом? Про меня писульки вот эти сочиняешь?

— Это не писульки, это объективная оценка, и вообще это не твоё дело!

— Не моё⁈ Блокнот на стол. И это приказ. Я старший следственной оперативной группы.

— Остынь, Илья, — она подняла ладони. — Ты не так всё понял. Я вижу, ты не готов к конструктивному разговору. Вернёмся к нему позже.

— Позже? Нет уж, давай расставим все точки прямо сейчас, — я хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула карандашница.

Светлана вскочила, схватила сумочку и кинулась к двери. Дёрнула ручку. Только сейчас, кажется, поняла, что заперто.

— Открой, — сказала она. — Я пошла на обед. Не хочу с тобой говорить.

— Можешь не приходить. Катись обратно в свою Москву! Ищи себе подопытных там.

— Ты пойми, ты не подопытный! Ты просто в группе психологического риска. Это моя работа! И открой дверь. Пожалуйста.

— Если ты сейчас выйдешь, то больше не вернёшься. Я тебя сюда не пущу.

— Не имеешь права.

— Ещё как имею.

Эксперт распрямила плечи, взгляд стал — что кинжал.

— Я пойду к генералу Абрамову!

— Да иди куда хочешь.

Я подошёл к двери, сунул ключ в скважину. Светлана стояла вплотную к двери, красная, злая, и я чувствовал её горячее дыхание на своём лице. Потом вытащил ключ, но передумал. Не стал открывать.

— А знаешь, — сказал я, — всё-таки я хочу почитать, что ты про меня накалякала. Может, я тебе что-нибудь посоветую. Подправлю формулировки.

— Отдай ключ! — она вцепилась мне в руку.

Я же теперь вертел ключом, играя. Она, сверкнув глазами, не выдержала — повисла на моей руке, пытаясь разжать пальцы. Вцепилась, как разъярённая кошка, и не отпускала. Ей даже удалось ухватиться за ключ. Я разжал пальцы, ключ выскользнул и звякнул об пол.

Мы оба одновременно нагнулись за ним. Стукнулись лбами.

— Ой! — вскрикнула Светлана и села на пол, схватившись за лоб. — Больно!

Я подхватил ключ и почти автоматически протянул ей руку, чтобы помочь встать.

— Убери руки, — фыркнула она, отбиваясь.

Но когда я взял её за руку сам и потянул вверх, она вдруг перестала сопротивляться. Обмякла. Я поднял её с пола, но пальцы не расцепил. Держал.

Она подняла на меня глаза. И я посмотрел на неё. И ещё секунду мы стояли так, почти нос к носу. Я слышал, как она часто дышит.

А потом наши губы вдруг резко встретились. Мы целовались. Не знаю, кто начал первым. Наверное, оба одновременно. Как стукнулись лбами — одновременно, так и это — одновременно.

Всё случилось быстро. На пол полетела одежда, у блузки отлетела пуговица, моя рубашка треснула по шву. Со стола посыпались бумаги, опрокинулась подставка, покатились карандаши. Старый советский стол скрипел и покачивался, но выдержал.

Через несколько минут мы отстранились друг от друга, раскрасневшиеся и взъерошенные. Светлана стыдливо натягивала блузку, не поднимая глаз. Пуговицу искала на полу, но так и не смогла найти.

— Знаешь, — проговорила она, скрупулёзно застёгивая то, что осталось. — Это была ошибка. То, что сейчас произошло… я предлагаю об этом забыть.

— А что сейчас произошло? — я застегнул ремень и пригладил волосы. — Я ничего такого не помню.

— Вот и договорились, — сказала она. — Выпустишь меня, наконец?

— Конечно.

Я отпер дверь. Светлана выскользнула из кабинета, на ходу вытаскивая из сумочки зеркальце. Мельком глянула в него, увидела размазанную помаду и торопливо стёрла остатки салфеткой.

Я поднял с пола пуговицу от её блузки, покрутил в пальцах и сунул в ящик стола.

Евгения Степановна вернулась из магазина с самошитой сумкой: не любила она пакеты, да и экономила на них. Выложила на стол покупки. Свежая говядина, шмат сала, две крупные луковицы. У неё был ритуал: с каждой пенсии накрутить фарш и нажарить котлет. Привычка осталась ещё с детдома, где она проработала тридцать с лишним лет. Своих любимчиков она нередко баловала, таскала им из дома домашнюю еду, скрашивая скудную казённую кормёжку. Да и не только любимчиков. Бывало, и тех, кого не любила, но жалела, подкармливала тайком от начальства.

Говядину с салом пенсионерка прокрутила через мясорубку, добавила туда же уже перекрученный лук, посолила, поперчила, вымесила руками. Слепила котлеты, обваляла в муке и выложила на раскалённую чугунную сковороду. Старую, оставшуюся еще с тех детдомовских времен, давно обросшую снаружи черным «камнем».

Масло зашипело, потянуло жареным, и кухня наполнилась тем запахом прошлого.

Котлет получилось много. Слишком много для одной. Но руки сами лепили и лепили, и остановиться она не могла. Привычка готовить на лишние голодные рты въелась намертво. Своих детей у Евгении Степановны не было. Всю жизнь она отдала чужим, а вот сейчас вокруг будто бы всё место заняла пустота. Даже подруга, что изредка захаживала в гости, умерла в прошлом году. Ходить стало не к кому, и к ней тоже никто не ходил.

Она выложила котлеты горкой на большое фаянсовое блюдо, накрыла полотенцем и только собиралась налить себе чаю, как раздался звонок в дверь.

Странно, подумала Евгения Степановна. Кто бы это мог быть?

Но тут же обрадовалась. Котлетками угощу, кто бы там ни был. Хоть соседка, хоть почтальон, хоть участковый.

Щёлкнула замком, распахнула дверь.

На пороге стоял мужчина. Серая неброская толстовка, капюшон натянут на голову по самые брови, несмотря на полумрак подъезда, глаза спрятаны за странными солнцезащитными очками.

«Мошенник», — мелькнуло в голове. Хотя мошенники глаза за очками не прячут, тут же подумала она. Те, наоборот, смотрят честно и открыто, в этом и фокус.

— Здравствуйте, Евгения Степановна, — сказал мужчина.

— Вы к кому? — нахмурилась старушка, пытаясь вспомнить. Что-то в этом лице, в линии скул и тонком рте, казалось знакомым. Очень знакомым.

— Вы меня не узнаёте?

Маэстро снял очки.

— Витя? Ордынцев? — выдохнула женщина. — Ты?

— Я.

— А тебя ж милиция… ищет…

— Знаю. Но не милиция, а полиция, — поправил он и чуть улыбнулся. — Можно зайти? Ненадолго. Попрощаться пришёл.

— Конечно, конечно, заходи, — Евгения Степановна посторонилась, пропустила его. Закрыла дверь, по привычке щёлкнула замком. — Хочешь чаю? А лучше котлеток. Только что нажарила. Такие же самые, как тогда…

— Спасибо, — сказал Маэстро.

Они прошли на кухню. Евгения Степановна засуетилась, положила полную тарелку, поставила хлеб, горчицу. Маэстро сел за стол и посмотрел на блюдо с котлетами. Долго смотрел и молчал, и что-то в его лице дрогнуло. Совсем чуть-чуть, на полсекунды, но старушка заметила.

— Вот, бери, — сказала она. — И хлебушек бери, и горчичку.

В голове у неё так и свербела одна назойливая мысль, но она не знала, что с нею делать.

— Да вы не беспокойтесь, Евгения Степановна.

— Садись, садись.

Маэстро отправил первый кусок котлеты в рот. Прожевал медленно, прикрыв глаза под очками.

— Вкусно, — проговорил он. — Совсем как раньше. Когда вы приносили нам в детдом и подкармливали. До сих пор не пойму зачем. Я ведь был не самым лучшим воспитанником.

— Ты был такой худой, — тихо сказала Евгения Степановна, присаживаясь напротив. — Худой, мрачный. Всегда один. Я тебя жалела.

Он опустил взгляд в тарелку, будто в стопке котлет можно было что-то рассмотреть или вычислить.

— И сейчас жалеете?

— И сейчас жалею. Ты зло творишь, Витя. Страшное зло.

— Такая моя натура, — проговорил Маэстро и взял ещё кусок.

Помолчали. На плите остывала сковорода, за окном чирикали воробьи, и на кухне пахло так по-домашнему. От этого запаха что-то происходило с лицом Маэстро. Морщины вокруг рта разгладились, плечи опустились, и на несколько минут он перестал быть серийным убийцей, а стал просто Витей. Худым мальчишкой за столом воспитательницы, куда приходил, потому что дома его никто не кормит.