— Я хотел у вас прощения попросить, — сказал он, не поднимая глаз от тарелки. — За то, что тогда… — он осёкся, подождал. — За то, что угрожал вам. Сказал, что убью, так же как свою мать.

— Да я зла не держу, — ответила Евгения Степановна. — Несладко тебе жилось с матерью, это было видно. Мы же все это знали, Витя.

Маэстро вдруг почему-то потрогал плечо через толстовку.

— Когда я попал в детдом, у меня здесь было семнадцать шрамов от ожогов. Она наказывала меня, прижигая сигарету к коже. Семнадцать раз. Я считал.

— Господи, Витя, — голос у старушки сел. — Что тебе пришлось пережить.

— Ничего страшного. Теперь здесь гораздо больше семнадцати, — он провёл ладонью по плечу. — Будто мама из другого мира может до меня дотянуться. Наказывать. Воспитывать. Понимаете?

— Но ты не обязан творить зло, — Евгения Степановна наклонилась к нему и положила свою сухую морщинистую ладонь на его руку. — Ты можешь прийти в полицию, сдаться. Прошлое не изменишь, да и маму твою не вернёшь. Но, Витя, мы не из камня сделаны — измениться можешь ты сам. Как ты этого не понимаешь?

— Не могу, — сказал Маэстро.

Он доел котлету, аккуратно вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на свою бывшую воспитательницу. Глаза у него были рыбьи и снова пустые. Но сейчас, на этой кухне, в ароматах лука, жареных котлет и старого линолеума, в них мелькнуло что-то живое. Может, тоска. Может, благодарность. А может, прощание.

— Простите меня за всё, Евгения Степановна, — проговорил он.

— Да я же говорю, зла не держу. А ты что, уезжаешь куда? Ты же говоришь — попрощаться пришёл.

— Нет, — сказал Маэстро. — Я останусь.

Он медленно опустил руку в карман толстовки.

— Котлетки забери с собой, — сказала она. — Я тебе в пакет сложу. Тебе ведь негде нормально поесть, поди. Так и не пристроился, прости меня господи…

— Заберу, — кивнул Маэстро.

И в этот самый момент ударил.

Она и не видела угрозы, не заметила блеска металла. А может быть, даже и не ждала. Нож вошёл точно в сердце. Одним движением. Это был узкий клинок, нож для колки льда, заточенный до бритвенной остроты.

Евгения Степановна охнула, посмотрела вниз, на рукоять, торчащую из груди, потом подняла глаза на Маэстро. И в этих глазах была глубокая грусть. Будто она всегда знала, что этим кончится. Знала с того самого дня, когда худой мальчишка с ожогами на плечах зашипел ей в лицо: «Убью».

— Витя… — прошептала она и сползла с табурета на пол.

Маэстро сидел за столом и долго смотрел на неё. Потом встал, подошёл, присел рядом. Закрыл ей глаза. Поправил халат, одёрнул подол, чтобы прикрыть колени. Аккуратно, бережно, так, как она когда-то поправляла ему одеяло ночью в детдоме, когда думала, что он спит.

Потом взял с блюда котлеты, завернул в газету и сунул в карман толстовки.

Вышел из квартиры, а дверь оставил открытой.

— Илья Фёдорович, собирайся на выезд, — Абрамов зашёл в наш кабинет необычно хмурый. Когда генерал вот так бурчит, значит, дело серьёзное. — У нас убийство.

— Что за убийство? — спросил я.

— Пожилая женщина, одинокая, у себя дома. Зарезана.

— А я тут причём? Я по Маэстро работаю. Не его почерк. Он молодых убивает.

— И более изощрённым способом, — подтвердила Светлана, сидевшая рядом. — Я составила психотип Ордынцева, между его жертвами много общего. Они все похожи на мать, стройные, худые.

— Да ясно, понятно, кто ж спорит, — генерал выдохнул. — Вот только там рана узкая, орудие убийства — нестандартный нож. И самое главное…

Он сделал паузу, вспоминая фамилию.

— Потерпевшая… Корнеева Евгения Степановна.

Я вскочил со стула.

— Что?

— Да-да, — закивал генерал. — Ты же её недавно опрашивал. Бывшая воспитательница детского дома, где вырос Маэстро.

— Её-то за что? — вырвалось у меня.

— Ну вот и езжай, разберись. А я пока пойду писать рапорт о том, что мы никак не можем поймать этого Ордынцева, чёрт его дери. Буду опять сочинять лабуду о проведённых и запланированных мероприятиях, — бурчал генерал, выходя из кабинета.

Я полез в сейф за пистолетом, нацепил наплечную кобуру, сверху накинул светлый пиджак.

— Странно, — проговорил я вслух. — Зачем было убивать старушку? И потом, он же всегда оставляет ребусы. Мы же спасли Аллу Гордееву благодаря его загадке.

— Не всегда, — сказала Светлана. — Он чередует. Через одно убийство.

— А это значит, — нахмурился я, — что на этом месте преступления будет какая-то очередная загадка. Послание. И он хочет, чтобы я туда приехал.

— Скорее всего, так.

— Чёртов психопат, — я застегнул пиджак. — Тогда ты поедешь со мной. Мне твоя помощь понадобится.

— Конечно, я и сама собиралась, — Светлана встала, взяла сумочку, подумала, отложила, потом снова взяла.

— Расслабься, — сказал я. — Всё нормально.

— А почему ты думаешь, что я напряжена? — вскинула она подбородок.

— Вот, кстати, твоя пуговица, — я открыл ящик стола и достал маленькую перламутровую пуговку от её блузки.

Светлана густо покраснела, но пуговицу взяла.

— Ты обещал не напоминать об этом случае, — прошипела она.

— Это всего лишь пуговица, — пожал я плечами. — И кстати, что там нового обо мне в блокнотике? Наверняка написала, что у подопытного случились шуры-муры.

— Хватит, — отрезала Светлана и отвернулась к окну.

Я подошёл к ней, взял за руку, притянул к себе и поцеловал. Светлана даже не сопротивлялась. Ответила на поцелуй, словно так и нужно, будто давно так заведено и мы так и существуем, то ругаясь, то целуясь. Потом, будто опомнившись, отстранилась, поджала губы и проговорила, не поднимая глаз:

— Это всё неправильно. Не делай так больше.

— Конечно, конечно. В следующий раз ты меня первая целуй.

— Мороз, ты неисправим, — проворчала она.

И мы быстрым шагом вышли из кабинета.

Евгения Степановна лежала на на полу в кухне, тихая, бледная, в цветастом домашнем халате. В районе сердца была узкая аккуратная рана, будто ткнули пилкой для ногтей, а не ножом. Но крови натекло много, вокруг входного отверстия расплылось тёмное пятно размером с ладонь.

На столе стояла пустая тарелка с застывшим жиром и хлебными крошками. На плите сковорода, в помещении отчётливо пахло котлетами.

— Смерть наступила буквально несколько часов назад, — проговорила Женя, ощупывая руками в латексных перчатках тело. Она поглядывала то на меня, то на Светлану, и по её лицу я видел, что наличие посторонней женщины рядом со мной её напрягает. — А это ваша новая сотрудница, Илья Фёдорович?

— Да, — сказал я. — Это моя новая.

Женя поджала губы и продолжила.

— Удар нанесён точно, одиночный. Повреждение левого желудочка, предположительно, судя по локализации. Точнее скажу на вскрытии. Потерпевшая сидела на табурете, скорее всего, вот здесь, — она указала на табурет, стоявший вплотную к столу.

— Это значит, что она знала убийцу и спокойно с ним беседовала, — подала голос Светлана. — Они сидели за столом, ели, разговаривали. Она ему доверяла.

— Не обязательно, — ядовито заметила Женя. — Может, он заставил её сесть. Чтобы создать видимость, будто она его знает.

— Нет, — покачала головой Светлана. — Это его почерк. Он уж точно ничего не инсценирует и следы не скрывает, думаю, вы как эксперт это и прежде замечали. Всегда показывает открыто. Уверена, что и на кружке, и на столовых приборах, — она указала взглядом на стол, — будут его отпечатки и следы ДНК.

— А вы у нас, простите, кто по специальности? — Женя подняла на неё глаза. — Эксперт? Анализ взглядом проводите? ДНК сразу определяете на вид?

— Я психолог-криминалист, — ровно ответила Светлана.

— А, ну тогда всё понятно, — кивнула Женя. — Илье Фёдоровичу как раз психолога и не хватало.

Я не успел ничего сказать, да и не думал их прерывать — так, только вид делал. В кухню заглянул запыхавшийся опер: