***

Тогрин Вермонд.

Скрип деревянных колёс моего старенького экипажа вплетается в симфонию средневекового пригорода. Из окна вижу глинобитные домики, крытые соломой, они жмутся друг к другу вдоль узкой мощёной улицы. Небо затянуто серой пеленой, но сквозь неё пробиваются редкие солнечные лучи, золотя черепичные крыши более зажиточных домов.

Горожане снуют туда-сюда: женщины в простых чепцах и передниках несут корзины с овощами, мужчины в кожаных фартуках работают у кузниц. Дети с измазанными лицами гоняют тощую собаку, их смех звенит в воздухе.

Воздух наполнен запахами — терпкий аромат дыма из очагов, сладковатый запах гниющей соломы и навоза, пряный дух свежевыпеченного хлеба из пекарни. Где-то рядом забивают скот — металлический запах крови смешивается с вонью дубильных чанов.

Мой экипаж подпрыгивает на очередной выбоине, и я крепче хватаюсь за потёртую кожаную обивку сиденья.

Экипаж преодолевает последний пологий подъём, и город предстаёт передо мной во всём своём великолепии. Булыжные мостовые сменяются гладко вымощенными улицами, а вместо глинобитных лачуг теперь возвышаются каменные дома с витражными окнами и резными фасадами.

Воздух наполняется новыми ароматами — дорогих благовоний, свежей выпечки с корицей и мёдом, тонким парфюмом знати. Вместо крестьян в грубой одежде здесь прогуливаются господа в бархате и шёлке, дамы в платьях с кружевами. Торговцы выкрикивают предложения заморских товаров.

Мой потрёпанный экипаж привлекает высокомерные взгляды. Стражники в начищенных доспехах подозрительно косятся на меня, но пропускают внутрь. Ну да на этой карете нету наших гербов, потому что на эту развалюху вешать наши гербы как то слишком... Неправильно что ли.

Наконец, после долгого пути, мы прибыли в нужное место — в лавку портного, которая располагалась в элитном районе. Хотя цены здесь были в двадцать раз выше, чем в других местах, качество товаров было на высшем уровне. Как ни странно, об этой лавке я узнал от своего брата, а его одежда всегда была образцом совершенства.

— Ну что, сестрёнка, мы приехали! — произнес я, выходя из экипажа и протягивая руку к своей сестре. — Нам нужно обновить твой гардероб, а то у брата нарядов в десять раз больше, чем у тебя, и складывается впечатление, что он — женщина, а не ты.

— Хихихи! — рассмеялась она, прикрывая рот ладошкой.

Когда мы выбрались из кареты, я повернулся к своему дворецкому.

— Кармон, пока мы будем выбирать и примерять наряды, пожалуйста, сходи к алхимику и возьми у него зелье для себя. Мне неприятно видеть, как ты стараешься терпеть боль в спине, и лучше бы ты вообще сходил к целителю. — Я залез в кожаный кошель на поясе и достал оттуда пятёрку золотых монет. — Возьми.

— Благодарю вас, господин, но не стоит.

— Считай это приказом. Я хочу, чтобы ты привёл себя в порядок.

Дворецкий немного помедлил, затем поклонился, не слишком низко, потому что боль в спине не позволяла ему сделать это нормально.

— Благодарю вас, господин.

После этого наш дворецкий вернулся в экипаж, и карета тронулась с места.

— А он правда болен? — спросила Элинор. — Я просто не замечала, чтобы его что-то тревожило.

— Он довольно волевой человек и хорошо скрывает своё состояние. Его болезнь называется старость, которая пусть и не лечится, но симптомы можно убрать, по крайней мере, на время.

— Это грустно, — тут же погрустнела моя сестра. — Он всегда хорошо служил в семье, а ещё помню, как в детстве катал меня на спине.

— Да, он очень хороший человек, и мне грустно видеть, как он страдает.

Не успели мы сделать и пару шагов к лавке, как из-за угла раздался крик.

— Хватай вора, держи его!

Из-за угла выскочил мальчишка лет десяти-одиннадцати, тощий, словно щепка, с растрёпанными светлыми волосами цвета выгоревшей соломы. Несмотря на детский возраст, его лицо выглядело изнурённым — заострённые скулы, глубоко посаженные серо-зелёные глаза, бегающие по сторонам с настороженностью дикого зверька. На нём была рубаха, некогда белая, теперь же серая от грязи, с заплатами на локтях и прорехами по бокам. Штаны, явно с чужого плеча, были подвязаны верёвкой, а босые ноги покрыты мозолями и ссадинами.

В руках он крепко сжимал большую ковригу хлеба — свежую, ещё дымящуюся, явно украденную с прилавка какого-то зазевавшегося пекаря. Мальчишка бежал, прижимая добычу к груди, как величайшее сокровище, а в его глазах смешались страх и торжество.

За ним вихрем неслась девчонка, чуть младше его — светлые волосы, заплетённые в растрёпанную косу, развевались за спиной. Большие голубые глаза лихорадочно блестели на осунувшемся лице, усыпанном бледными веснушками. Её платье, некогда ситцевое, сейчас представляло собой лоскутное творение из разных тканей, подол неровно обрезан и забрызган уличной грязью.

Девочка босиком перепрыгивала через лужи, ловко огибая прохожих. В тонких руках она сжимала другой край той же ковриги, что и мальчик. Они бежали слаженно, как единый организм, словно тысячи раз репетировали этот побег.

На её шее болтался деревянный амулет — единственная ценность, оставшаяся, возможно, от прежней жизни. Губы её потрескались, но на них играла улыбка — дикая, свободная, голодная.

Из-за угла вылетает разъярённый пекарь — грузный мужчина в испачканном мукой фартуке поверх рубахи. Его красное от гнева лицо с пышными усами и двойным подбородком искажено яростью. В руке он сжимает деревянную скалку, которой размахивает в воздухе.

— Держи воришек! Стража! Стража! — ревёт он, брызгая слюной.

На его крик мгновенно реагируют два городских стражника. Первый — высокий, с квадратной челюстью и шрамом через левую бровь. Его кольчуга блестит на солнце, а рука уже лежит на рукояти меча. Второй — приземистый, но крепкий, с окладистой рыжей бородой. Кожаный доспех скрипит, когда он бросается наперерез беспризорникам.

— Стоять, мелкая шваль! — гаркает высокий, перекрывая детям путь к узкому переулку.

— Никуда не денетесь, — хрипло смеётся бородач, доставая кожаные путы с пояса. — На этот раз прямиком в колодки!

К сожалению, дети не успели отреагировать на появление стражников. Девочку схватили, а мальчик попытался увернуться, но получил сильный удар, который заставил его покатиться по каменной мостовой.

Пекарь, увидев эту сцену, облегчённо вздохнул и подошёл к стражникам, которые уже связывали детей.

— Фух, — произнёс он, обращаясь к стражникам. — Спасибо вам, ребята, как раз вовремя. Я думал, что они опять обчистят меня, эти грязные попрошайки...

В этот момент моя сестра перевела на меня взгляд. Её глаза были широко раскрыты от ужаса, особенно когда она увидела, как один из стражников ударил мальчика ногой по рёбрам.