Мысленная картина была настолько яркой и позорной, что у меня даже голова перестала болеть. Её сменил глубокий, всепоглощающий стыд... Это не просто стыд... это СТЫДОБИЩЕ... Ага это не просто влага, а... Кхм, куда то меня не туда понесло.

— Мы вышли на улицу у кузницы, — Элинор махнула рукой, будто говоря: «Дальше ты и сам догадаешься». — Ты вдруг вспомнил, что ему, бедному, беззащитному, необходима охрана. Хотя всем было ясно, что ты просто искал, куда бы пристроить тело и где продолжить пить. Вот вы здесь и оказались.

Я вздохнул. Картина прояснялась, оставляя после себя не стыд, а глухую, усталую пустоту. Как после долгой и бессмысленной работы.

— И что было, когда мы приползли сюда? — спросил я, кивая в сторону двери, за которой, видимо, обитал кузнец.

Элинор пожала плечами.

— Сначала кузнец в темноте нас не признал и чуть не огребухал Ризеля молотком по привычке. Потом увидел тебя… и просиял. Буквально. Сказал что-то вроде «А, это ты, господин! Входи, проходи». Фредерик к тому времени уже очнулся, мы его втащили и посадили за стол.

Её рассказ обрёл ту самую размеренность, с какой обычно перечисляют этапы природного бедствия. Потоп, ураган, извержение… ну и пьяный Тогрин с компанией.

— Вы его начали активно поить, — продолжила она, и в её голосе прозвучало знакомое всем нам отчаяние. — Чтобы... Как ты тогда сказала, «что бы пафосных речей было поменьше». Работало… с переменным успехом.

Я кивнул. Логично. Единственный способ заглушить внутреннего рыцаря — вырубить его внешнего носителя.

— Потом он, — Элинор бросила взгляд на связанного Фредерика, который в этот момент снова пытался придать своей позе благородство страдальца, — начал что-то рассказывать Марианне. Про цветы чести, что ли. Девушка, спряталась за отца. Он её кстати сам к столу пригласил, она помогала накрывать, а тут…

Она не договорила. Не нужно было.

— А ты, — голос Элинор стал тише, будто она сама не верила в то, что говорит, — видимо, решил, что лучший способ не нервировать девушку — не уговаривать рыцаря молчать, а… устранить источник шума. Физически. Ты его скрутил и связал. Вот этим своим… узлом.

Я посмотрел на узлы. Да, в этом была своя пьяная, извращённая логика. Нет речи — нет проблемы.

— А потом… — Элинор запнулась, и её взгляд стал отстранённым, будто она вновь видела ту сцену. — Ты что-то начал нашёптывать Марианне. Тихо, прямо у уха. И, как ни странно… она успокоилась. Перестала дрожать. И перестала бояться. По крайней мере, тебя.

И тут в моей памяти, словно сквозь густой туман, проступил фрагмент. Чёткий и ясный. Я видел себя, склонившегося к бледной, испуганной девушке. Чувствовал запах дыма и металла, смешанный с ароматом хлеба. И слышал свой собственный голос — низкий, хриплый от выпивки, но на удивление внятный:

«Если кто-то посмеет тебя обидеть… я разберусь с ним. Так же, как разобрался с теми мерзавцами. Мне плевать, кто они — аристократы или крестьяне. Для меня все одинаковы. Запомни это.»

Не обещание. Не утешение. Констатация факта. Как если бы я говорил о погоде или о том, что вода мокрая. В этом и была сила. В этой леденящей, абсолютной, не оставляющей места для сомнений простоте.

Я открыл глаза и встретил взгляд Элинор. Она молча смотрела на меня, и в её глазах читалось не осуждение, а что-то другое?!

— И что же теперь? — тихо спросил я, глядя на связанного Фредерика, на дверь, за которой была Марианна, и представляя где-то там, в школе, зализывающего раны Энрико ди Мартино. — Что теперь со всем этим… делать?

Мысленно я порадовался одному: сегодня был выходной. Никаких занятий. Потому что явиться в академию с похмелья, да ещё и с мыслями о вчерашнем «подвиге» с ди Мартино, было бы равносильно самоубийству. Я хоть и достиг четвертого ранга — до наивысшего, пятого, рукой подать, — но пренебрегать местью одного из лучших фехтовальщиков королевства не стоило. Даже мне.

— А где Ризель? — спросил я, оглядывая и без того тесную комнату. Его нигде не было.

— Свалил посреди пьянки, — пожала плечами Элинор. — Да и места тут… — она бросила взгляд на габаритного Фредерика, — было маловато. Скорее всего, побрёл на постоялый двор.

Логично. Комнаты у кузнеца и правда была крошечной. Фредерика пришлось занести сюда, к Эли, и чтобы этот рыцарь-романтик в пьяном угаре не нафантазировал себе лишнего про «ночь, полную испытаний», я оставил его связанным. Всё-таки она моя сестра, как ни крути.

И тут связанное произведение искусства на стуле ожило.

— Друг мой, Тогрин, — возвестил Фредерик голосом, в котором странным образом сочетались благодарность и привычный пафос. — Я тебя прекрасно понимаю! Ты поступил благородно и предусмотрительно, оставив меня в таком… смиренном положении. Я, увы, не ведал о глубокой ране в душе этой юной девы. А в трактире… — он попытался выпрямиться, и верёвки заскрипели, — ты, жертвуя репутацией, встал между мной и разъярённой толпой! Ты спас меня от неминуемого поругания и, возможно, кровопролития! Это ли не высшее проявление рыцарского духа — действовать решительно, дабы защитить друга, даже если путь спасения кажется… суровым!

Он замолчал, переводя дух. В его глазах горело самое искреннее, самое неподдельное восхищение. Он видел во мне не того, кто его вырубил и связал, а благородного страдальца, взявшего грех на душу ради его же блага.

У меня свело скулы. По рукам пробежала знакомая дрожь — та самая, что предшествует короткому, мощному удару в челюсть. Мгновенно просчитал траекторию, силу, точку соприкосновения… и с нечеловеческим усилием сдержался. Вырубить его сейчас означало только одно — он проснётся с ещё большим убеждением в моей «героической решительности».

— Рад, что ты… всё правильно понял, Фредерик, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как улыбка на моём лице больше похожа на оскал.

Элинор фыркнула, прикрыв рот ладонью, но в её глазах читалось явное облегчение. Пока этот идиот восхищается, он хотя бы не пытается встать и обнять меня как брата по оружию. Это уже победа.

А тем временем в голове всё медленно, с громким щелчком, встало на свои места. Как пазл, собранный пьяным, но гениальным маньяком.

День рождения Ризеля. Отсюда всё и пошло. Нужно было отметить... Отметили мать его...

Придурок ди Мартино. Сам напросился. Оскорбил не того человека. Моя реакция была... рефлекторной. Как отмахиваться от комара. Только с последствиями.

Трактир и Фредерик. Неизбежное стечение обстоятельств. Пришлось принимать управленческое решение — вырубить источник проблем. Эффективно, хоть и неэлегантно... Хотя в моем вчерашнем состоянии, во мне элегантности было сколько, столько же в мёртвой корове.

Кузница. Логичное убежище (не очень логическое, но в пьяном бреду казалось даже очень). И тут... да, тут было интереснее.