Муха восхищённо вздохнула. Его пальцы двигались так быстро, что она не успевала следить. Спицы мелькали в воздухе, сплетённая с паутиной нитка ложилась ровными рядами, и через час на коленях Арахнея лежал почти готовый половик.

— Откуда ты это умеешь? — спросила Муха.

— Я же паук. Это в моей природе.

К обеду половик был готов. Серебряный узор слабо светился, будто в него добавили лунного сияния. Муха постелила его у лавки, сняла обувь и осторожно наступила.

Тепло. Мягко. Будто стоишь на облаке.

Постепенно Арахней освоился у Мухи настолько, что начал чинить всё подряд.

Он смазал дверные петли каким-то составом, и они перестали ныть по ночам. Почистил самовар, который дымил уже год, и тот запел тихую ровную песню.

Муха ходила по дому и чувствовала себя не одинокой впервые за много лет.

— Тебе не обязательно всё это делать, — сказала она, когда он принялся за расшатанный стул.

— Обязательно, — ответил он. — Я живу в твоём доме. Я должен платить.

— Ты платишь своей… — она запнулась, — … компанией.

Он поднял голову и посмотрел на неё так, что она покраснела.

За неделю дом изменился. Крыльцо больше не скрипело, ставни не хлопали на ветру, щели заполнились тонкими нитями, которые не пропускали холод. Тёс на крыше, который начал было протекать, теперь был переложен и укреплён шёлковым пологом, и дождевая вода скатывалась вниз, не находя ни одной щели.

Внутри тоже всё стало по-другому. Арахней сплёл большой мягкий ковёр, который мерцал в темноте. На стенах висели его кружева: тонкие, паутинные, с запутанными узорами, в которых Муха различала то паука, то муху. Печь он побелил странным составом, гладким, как фарфор. На кухне появились новые доски: Арахней выпилил их из старой доски и покрыл паутиной так, что они стали непромокаемыми.

По вечерам паук вязал.

Он сплёл тонкие кружевные салфетки с невиданными узорами, шарфы с затейливыми косами и даже связал шаль для прогулок.

— Это можно отнести на рынок, — сказала Муха, рассматривая его работы. — За такие вещи платят хорошие деньги.

— Лишние монеты не помешают, — согласился Арахней. — Если придётся уходить.

Она не спросила, куда. Она уже знала, что на границу, в его замок. И почему-то не боялась.

Но главное — Арахней изготовил для них новую кровать. Широкую, с резными ножками и балдахином из серебристого шёлка. Балдахин был соткан за одну ночь. Муха проснулась перед рассветом и увидела, как над ней переливается звёздное небо. Это была паутина, в которой помаргивали светлячки. Арахней лежал рядом, вытянувшись во весь рост, и на его губах застыла довольная улыбка.

— Ты с ума сошёл, — прошептала она, глядя на светлячков.

— Возможно, — ответил он, не открывая глаз.

(Светлица. Дом Мухи.)

Воодушевлённая домовитостью паука, Муха замесила тесто в плошке, подержала под тряпицей, а потом предложила Арахнею научиться печь пирожки.

— Это необходимый навык, — сказала она, вываливая подошедшее тесто на чистый стол. — Мужик должен уметь всё.

Арахней удивлённо посмотрел на комок, который лежал перед ним на столе.

— Давай, меси, — подсказала Муха. — Бери его и начинай мять. Как будто это… — она покраснела. — Начинай, ты сам поймёшь.

Он попытался взять комок в руки. Сырое тесто тут же облепило пальцы.

— Оно живое, — сказал Арахней удивлённо.

— Оно просто не хочет к тебе привыкать. Разминай увереннее.

Арахней послушно месил. Тесто расползалось, рвалось, снова прилипало. Он хмурился, и это делало его похожим на простых обитателей Светлицы.

— Не так сильно! — воскликнула Муха. — Не дави! Тесто любит нежность.

— Я не умею быть нежным с тестом, — проворчал он.

Тогда она подсыпала на стол муки и подошла сзади. Встала у Арахнея за спиной и обхватила его руки своими. Её пальцы легли поверх его перепачканных тестом пальцев.

— Вот так, — прошептала она ему в плечо. — Сжимай мягче. И не торопись.

Она повела его руками — медленно, ритмично, погружая пальцы в нежную массу, складывая края к центру, выминая из теста пузырьки воздуха.

Арахней затаил дыхание.

— Расслабься, — шепнула Муха. — Я не кусаюсь.

Она не удержалась и прижалась к нему крепче. Её грудь упёрлась ему в спину. Он был соблазнительно поджарым и ровным как струна. Она чувствовала, как под тонкой тканью рубашки движутся его упругие мышцы.

Это было завораживающе.

Его тело послушно двигалось в её объятиях.

Она прижалась щекой к его спине.

— У тебя не получается, — прошептала она, — потому что ты боишься испачкаться.

— Я не… — начал он, но неожиданно замолчал.

Она переплела свои пальцы с его ещё теснее, накрыла ладонями его кисти и начала месить вместе с ним — медленно, глубоко, почти танцуя. Тесто поддавалось, становилось эластичным, гладким. А мышцы Арахнея под её грудью двигались всё свободнее, всё живее.

— Вот так, — сказала она. — Чувствуешь?

Он чувствовал. Не только тесто. Её тепло сквозь тонкую рубашку. Её дыхание на своей спине. Что-то твёрдое и горячее шевельнулось в его штанах.

— Муха, — сказал он хрипло. — Если ты не отойдёшь, мы не допечём пирожки.

— А я и не хочу их печь, — ответила она.

Он развернулся так быстро, что она не успела отстраниться. Их лица оказались в ладони друг от друга. Его глаза были уже не пустыми, а чёрными, блестящими.

— Ты меня дразнишь, — сказал он низко.

— А ты позволяешь…

Она не успела договорить — он впился в её губы. Его руки, всё ещё липкие от теста, притянули её, так что её груди расплющились о его грудь. Она застонала ему в рот, вцепившись в его плечи.

Её пальцы запутались в его чёрных, шёлковых волосах. Он повернул её, прижимая к столу. Белая пыльца посыпалась им на одежду, на пол, в спутанные пряди её волос.

— Арахней… — выдохнула она, когда он оторвался от её губ и начал целовать шею, ключицу, вырез рубашки. — Подожди…

Она поймала его руку, испачканную в тесте. Обхватила палец и с лукавой улыбкой взяла его в рот.

— Что ты делаешь? — простонал Арахней, наблюдая за ней.

— Ничего особенного, — ответила Муха, лаская его между пальцами языком. — Тесто такое вкусное. Поэтому я…

— Молчи, — прошептал он, наклоняясь к её шее, но вдруг передумал и подхватил её за бёдра, усаживая на край стола.

Белое облако муки взметнулось, оседая у них их волосах, ресницах, на её груди, выглядывающей из распахнутого ворота.

— Ах… — выдохнула Муха, когда он наклонился и провёл языком по её шее, собирая белую пыльцу. Его язык был прохладным, шершавым, как у кошки, и от этого её бросило в дрожь.

— Сладкая, — прошептал он, поднимая голову. — Даже мука на тебе сладкая.

Её пальцы вцепились ему в волосы, притягивая ближе. Она сама потянулась к его губам. Поцелуй был глубоким, медленным, с долгим исследованием. Его язык сплетался с её, и она чувствовала привкус соли и мёда.

Его ладони двинулись вверх к талии, задирая подол платья. Она почувствовала, как его пальцы гладят внутреннюю сторону её бёдер, поднимаются выше, и замерла, затаив дыхание.

— Можно? — спросил он, останавливаясь у самой границы.

— Можно, — прошептала она.

Он не торопился. Его пальцы чертили невидимые узоры в самой чувствительной зоне её тела, заставляя её выгибаться и прикусывать губы, удерживая стоны.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Это из-за тебя, — ответила она, чувствуя, как его дыхание касается её шеи.

Он спустился ниже. Прямо на столе, среди муки и рассыпанного мака, он целовал её живот, пупок, линию под грудью. Каждое прикосновение его губ было как вопрос, на который она отвечала тихими вздохами, а её пальцы всё сильнее сжимали его плечи.

— Арахней…

Он поднял голову. Его глаза — чёрные, влажные, с расширенными зрачками — завораживали.