Он жадно поцеловал её, вкладывая в этот поцелуй всё, что не смог выразить словами. Она отвечала, прижимаясь всем телом, чувствуя, как дрожат его руки, как колотится сердце.

— Ты просто не искал, — прошептала она, отрываясь от его губ. — А теперь покажи мне свой замок.

Ариадна, оставшись в тени, смотрела им вслед и качала головой.

— Глупая муха, — прошептала она.

Они не торопились.

Арахней подвёл её к центру комнаты, где шёлк был особенно мягким, и опустился на колени. Муха села рядом, чувствуя, как волокна проминаются под тяжестью тела, принимая его форму.

Он начал с волос.

Длинные пальцы перебирали пряди, распутывая узлы, которые заплёл ветер по дороге. Муха закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом медленном движении. Ей казалось, что он гладит не волосы, а саму её душу, выравнивая то, что было смято страхом.

— Я скоро привыкну к этому, — прошептала она.

— Я могу делать это вечность.

Потом его руки скользнули ниже — по плечам, по ключицам, по краю платья. Он не торопился. Он просто водил кончиками пальцев по её телу, будто изучал карту неизведанной страны.

Наконец он поцеловал её в шею. Легко, почти невесомо, так, что она почувствовала только холодок и мурашки. А потом ещё раз, чуть ниже. И ещё, и ещё…

— Раздень меня, — попросила она.

— Нет.

— Почему?

— Хочу смотреть, как ты раздеваешься.

Она покраснела. Медленно, глядя ему в глаза, стянула платье через голову. Осталась в одной тонкой сорочке.

Арахней замер.

— Я забыл, как выглядит прекрасное, — сказал он тихо.

— Тогда смотри.

Она не торопилась — медленно подцепила тонкую ткань у плеча, потянула вниз, позволяя шёлку скользить по телу. Сорочка упала к ногам, и Муха осталась обнажённой перед ним — без страха, без стыда, только с лёгкой дрожью, которую не могла скрыть.

Арахней не двигался. Он смотрел на неё так, будто видел не тело, а свет, который струился изнутри, делая каждый изгиб живым и драгоценным.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Это от твоего взгляда, — ответила она. Голос предательски дрожал.

Он протянул руку и провёл кончиками пальцев от её ключицы вниз, до самого низа живота, оставляя серебряный след.

— Ложись, — прошептал он, и она послушалась, откинувшись на мягкий шёлк.

Он навис над ней, опираясь на руки, и их тела почти соприкоснулись, но он не спешил. Вместо этого он повёл рукой в сторону, и из стены, повинуясь его жесту, потянулись тонкие серебряные нити.

— Что ты… — начала Муха, но он приложил палец к её губам.

— Доверься мне, — сказал он.

Нити скользнули по её запястьям, обвивая их не туго, а нежно, как любовник, который не хочет причинить боль. Они зафиксировали её руки над головой, но не сковывали — позволяли чуть двигаться, дразня.

Муха почувствовала, как другие нити коснулись её щиколоток, осторожно развели ноги.

— Ты не боишься? — спросил он, глядя ей в глаза.

— Я боюсь только, что ты остановишься.

Он улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать её в губы. Поцелуй был долгим, и в это время нити гладили ей внутреннюю сторону бёдер, поднимались по животу, касались груди.

Она застонала, когда тонкая паутинка прошлась по её затвердевшему соску. Арахней наблюдал за её реакцией, и в его глазах горело что-то первобытное.

— Ты можешь управлять ими? — прошептала она.

— Я могу чувствовать то, что чувствуешь ты, — ответил он, и одна из нитей скользнула ниже, туда, где она уже была влажной и горячей. — И я хочу, чтобы ты чувствовала меня везде.

Нити двигались в такт его дыханию — медленно, глубоко, проникая, лаская, дразня. Муха выгнулась, вцепившись в те, что держали её запястья. Ей казалось, что её тело превратилось в инструмент, а он играл на нём, извлекая звуки, которых она никогда не слышала.

— Пожалуйста, — попросила она.

— Что?

— Не останавливайся.

Он вошёл в неё, не спеша, но неумолимо. Муха выдохнула, чувствуя, как шёлк под спиной вибрирует в такт её сердцу.

— Ты здесь? — спросил он шёпотом.

— Здесь.

Они двигались в своём собственном ритме. Каждое движение рождало ответное, каждое дыхание смешивалось с другим.

Она содрогнулась всем телом и прижалась к нему крепче. Арахней застонал, уткнувшись лицом ей в плечо. Он замер на мгновение, а потом обмяк, уронив голову ей на грудь.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

Они лежали в тишине, сплетённые, как две нити одной паутины. Шёлк вокруг них дышал, радуясь их соединению. Муха закрыла глаза, чувствуя себя в безопасности.

— Арахней?

— М?

— Сотки мне что-нибудь. На память о сегодняшней ночи.

Он усмехнулся и, не вставая, провёл рукой в воздухе. Из нитей, повинуясь его воле, сплелась маленькая фигурка — муха и паук, сплетённые в танце.

— Это тебе, — сказал он, протягивая амулет.

Она взяла его, прижала к губам и улыбнулась.

— Теперь я всегда буду с тобой, — прошептал он.

Они уснули, обнявшись, а шёлковый замок бережно укрыл их своей серебряной тьмой.

(Светлица. Полицейский участок Оса)

Последнюю ночь Жук не спал.

Рука, излеченная нитью Межени, неспешно пульсировала, будто отсчитывала секунды до свободы. Он сидел на деревянной скамье и смотрел на дверь.

Засов лязгнул ровно в шесть утра.

Капитан Ос вошёл без стука — высокий, тощий, в старательно выглаженном мундире.

— Итак, борец с нечистью, — проскрипел он. — Срок твоего ареста истёк.

Жук забрал вещи, отобранные при аресте, вышел из здания полицейского управления и побрёл по знакомой пыльной дороге, мимо заборов родной деревни. Туда, где возле леса ждала его избушка Мухи.

Он шёл и думал о том, что скоро всё решится.

«Он наверняка ещё там», — думал он. «Мерзкий паук. В её доме. Лежит на её постели. Смотрит на неё своими мерзкими глазами. А она перевязывает ему раны, разговаривает с ним…»

Жук попытался взять себя в руки. Он не имел права ревновать. Они с Мухой были уже сто лет знакомы, и всё это время Жук был для неё просто другом, братом, защитником. Но не мужчиной.

А этот… этот приполз из сумерек, весь раненый, несчастный, в серебряной крови, и она растаяла.

— Дура, — прошептал Жук. — Дура ты, Муха.

Со всех сторон из травы неслось громкое стрекотание Кузнечиков. Их длинные крылья трепетали, извлекая пронзительный скрежет. Но Жук ничего не слышал. Его знобило, хотя вокруг было лето. Холод шёл изнутри. От мыслей, от картин, которые рисовало воспалённое воображение: Муха и паук, обнявшись на её узкой кровати. Он перебирает её волосы. Она улыбается ему.

— Мы играли вместе, — ворчал Жук вслух. — Я защищал тебя от хулиганов. А ты… ты выбрала его.

Он представил, как Арахней касается её лица. Как проводит пальцем по щеке. А она жадно тянется к нему. Наклоняется для поцелуя…

— Я убью тебя, — выкрикнул Жук злобно. — Клянусь панцирем деда! Я убью тебя, паук!

Солнце уже встало, когда Жук свернул на знакомую тропинку. Воздух был полон цветочным ароматом. Жук помнил этот запах: в детстве они с Мухой воровали мёд из ульев тётушки Пчелы.

Тогда она смеялась, грызя соты и высасывая мёд. Её розовый язычок слизывал янтарные капли с нежных губ. А теперь? Теперь она не смеётся. Её губы такие же нежные. Но теперь она стонет в жестоких объятиях паука.

Жук ускорил шаг, почти побежал. Ему показалось, что он слышит голос Мухи. Возможно, она сейчас бьётся, опутанная шёлковыми нитями, и зовёт своего спасителя. Его, Жука.

Тропинка кончилась. Жук остановился, как будто его ноги запутались в траве.

Дом Мухи изменился.

Жук хорошо знал этот дом. Забор здесь вечно пытался завалиться в кусты, крыльцо хромало, окна не желали отмываться от пыльцы, труба упорно не хотела выпускать дым. Но сейчас…

Доски забора, покрашенные свежей краской, выстроились как на парад. Крыльцо выправилось. Ступеньки блестели, будто их отполировали, а перила были оплетены тонкими нитями, которые переливались на солнце.