А потом наступила тишина.

Гроза уходила. Гром гремел уже далеко, молнии били за лесом, дождь стихал, превращаясь в мелкую морось.

Арахней лежал на спине и смотрел в потолок, слушая, как их сердца стучат, пытаясь биться в унисон. Муха уютно устроилась у него на груди.

— Ты жива, — сказал он, не веря.

— Жива, — промурлыкала она и улыбнулась.

(Светлица. Дом Мухи. Утро после грозы)

Настало утро. Серое, мокрое, с низкими тучами, которые цеплялись за крыши. После ночной грозы воздух пах свежестью, лужи на дороге отсвечивали свинцом, а с листьев бузины всё ещё капало.

Муха проснулась первой.

Она лежала на печи, укрытая овчиной, и чувствовала тепло его тела. Арахней спал, положив руку на её талию, словно боясь отпустить. Его дыхание было ровным и тихим.

Она осторожно выскользнула из его объятий, спустилась с печи, надела платье и подошла к окну.

Гроза смыла последние следы крови на крыльце. Серебряные пятна исчезли, впитались в землю, оставив бледные разводы.

Она разожгла самовар, достала хлеб, нарезала сало. Арахней спустился с печи, накинул рубаху и сел за стол, наблюдая за ней своими тёмными глазами, которые после этой ночи стали ещё чуть-чуть теплее.

— Ты нервничаешь, — заметил он.

— Немного.

— Из-за Оса?

— Из-за всего, — Муха поставила перед ним кружку с чаем. — Жук арестован. Ос наверняка догадался, что ты здесь. А я… я не знаю, как долго мы сможем прятаться.

— Ещё немного, — Арахней взял её руку, поцеловал пальцы. — Ещё немного, и я окрепну настолько, чтобы уйти на границу.

— А я?

Он хотел ответить, но в дверь постучали.

Три коротких удара.

Муха торопливо кивнула пауку.

— Прячься.

Он бесшумно скользнул на печь, зарылся в овчину, прижался к самой стене. Муха одёрнула платье, поправила волосы и пошла открывать.

— Иду, иду!

Дверь скрипнула.

На пороге стоял капитан Ос.

Он был в своём чёрном с жёлтыми лацканами мундире, пропахшем табаком. Усищи подрагивали, как будто он что-то вынюхивал.

— Доброе утро, гражданка Муха, — сказал он, противно гнусавя. — Не помешаю?

— Уже помешали, — ответила Муха, скрестив руки на груди.

Ос прошёл в избу, покрутил головой, оглядывая комнату, самовар и разложенный на столе завтрак. Муха следила за ним, кусая губы.

— Ваш друг в тюрьме, — сказал Ос. — Отдыхает. За дебош ему назначено заключение в течение двух недель и одного дня. Больше ни ему, ни всем вашим знакомым ничего не угрожает. Но через… — он подсчитал оставшиеся до освобождения дни, — десять дней всё может измениться.

Он сделал многозначительную паузу. В избе стало тихо так, что слышно было, как внутри самовара с крышки упала капля.

— Как только Жук освободится, он напишет заявление князьям-паукам, что князь Арахней пробрался в Светлицу и прячется в вашем доме. А если старшие князья-пауки узнают об этом, они пришлют сюда Сенокосцев. Знаете, кто это такие?

— Догадываюсь.

— Палачи. Они вырежут всех, кто видел Арахнея. Вас, Жука, даже соседского кота, если он заглядывал в окошко.

— Но Арахнея здесь нет, — возразила Муха.

— Я знаю. Я верю, что нет. Но князьям на это плевать. Если Сенокосцы явятся сюда, здесь будет пепелище. Вы хотите этого? — Ос пожевал ус, словно сам сомневался в своих словах. — Конечно, я приложу все усилия, чтобы гражданин Жук ничего такого не сделал. Но он имеет на это право. Я могу задержать его только на две недели и один день. Так что будьте осторожны.

Ос поправил мундир и направился к двери. На пороге он обернулся.

— У вас десять дней.

Дверь захлопнулась.

Муха прислонилась к стене и сползла на пол. Коленки дрожали, в ушах шумело. Она не заметила, как Арахней спустился с печи и присел рядом с ней.

— Слышал? — спросила она, не поднимая головы.

— Да.

Он обнял её, прижал к себе, и она уткнулась лицом в его грудь. Так они сидели долго — может, час, может, два.

— Я должен уходить, — сказал он тихо. — Они придут, увидят, что меня нет, и оставят тебя в покое.

— И что же, ты будешь там один? — Она подняла голову, и в её глазах блеснули слёзы. — Я пойду с тобой. Кто-то должен о тебе заботиться.

— Я разберусь, — прошептал он, проводя рукой по её волосам.

— Но ты ещё очень слаб. Ты не справишься не только с Сенокосцами, но даже с Жуком.

Она оторвалась от него, бросилась к полке, где стояли горшочки с припасами.

— Ты должен набраться сил. Откормиться. Мёд! Мёд от тётушки Пчелы! Это больше чем сладость, это настоящее лекарство! — Она схватила бадейку, прижала к груди. — Садись, будем тебя лечить! Ты быстро окрепнешь, я напеку пирожков, и тогда…

Она остановилась.

Арахней стоял посреди горницы и с нежностью смотрел на неё. Дрожащими руками Муха поставила бадейку на стол возле самовара.

— Знаешь что? — сказал он тихо.

— Что?

Его длинные руки поднялись и бережно обвили её плечи. Он улыбнулся. А потом, не давая ей времени возразить, наклонился и поцеловал. Мягко. Вопросительно.

Она затаила дыхание.

Губы у него были свежими, как родниковая вода. Он не торопился, давая ей время отстраниться. Но она не отстранялась.

Он углубил поцелуй.

Теперь это было не вопросом, а требованием. Требованием, от которого невозможно отказаться. Его язык скользнул между её губ, и она почувствовала привкус мёда и лёгкую горечь, которая уже стала ей родной.

Он притянул её к себе. Она чувствовала жар его кожи. Это было необычно для паука, который всегда казался ей ледяным. Или это её собственная кровь разогрелась от его прикосновений?

Он засосал её губы, впиваясь в неё ртом, и Муха поняла, что тонет. Голова шла кругом, колени подгибались, дыхание перехватывало. Она прижималась к нему всё крепче, вцепившись пальцами в рубашку, готовая сорвать её, коснуться обнажённой кожи, почувствовать его шрамы губами…

Он отстранился первым. Тяжело дыша, с глазами, которые теперь были тёмными, влажными, полными желания.

— Ты… — прошептал Арахней. — Ты лучше, чем любое лекарство.

Она стояла, шатаясь. В ушах шумело, внизу живота пульсировало горячим, настойчивым ритмом.

— Десять дней, — сказала она, пытаясь избегнуть его взгляда. — Мы успеем.

— Успеем, — согласился он и снова поцеловал её. И в этом коротком поцелуе было обещание всего, что случится за эти десять дней.

После обеда Арахней вышел на крыльцо и тут же споткнулся о прогнившую доску.

— Это опасно, — сказал он Мухе, осматривая ступеньки. — Ты можешь упасть.

— Я привыкла, — ответила девушка. — С тех пор как отец ушёл, тут много лет никто ничего не чинил.

Паук опустился на колени, провёл ладонью над прогнившей доской, и из его пальцев вытекла тонкая серебряная нить. Она вплавилась в дерево, прошила его насквозь, стянула края. Доска перестала шататься. Больше того — доска стала твёрдой, как камень, и гладкой, как шёлк.

Муха стояла с открытым ртом.

— Как…

— Паутина крепче стали, — сказал Арахней, поднимаясь. — И она способна исправить всё, что сломалось.

Он починил все три ступеньки, потом перила, потом угол крыльца. Муха смотрела и не верила своим глазам. Её убогое крылечко теперь блестело серебряными прожилками.

Вечером она вышла на крыльцо с кружкой чая и долго стояла, глядя на звёзды. Доски под ногами больше не шатались.

На следующее утро Муха увидела, что Арахней роется в её сундуке.

— Ты что там ищешь?

— Нитки, — ответил он. — Шерсть, лён. Всё, что можно плести.

Она достала потрёпанные клубки — остатки того, из чего мама вязала носки сто лет назад. Арахней взял их в руки, повертел.

— Грубые, — сказал он. — Но пойдут.

Он сел на лавку, взял две спицы (Муха и забыла, что у неё есть спицы) и начал вязать.