Немноголюдное богослужение проходит скромно, с распеванием псалмов под гитару и кудрявым улыбающимся священником в зеленом облачении, говорящим что-то по-шведски в неприметный микрофон, передающий его голос через динамики. Эта сверхцивилизованная служба соседствует с живым огнем настоящих свечей, размещенных на люстрах. Пламя свечей и опускающееся к горизонту летнее солнце — главные источники освещения в храме, а позади священника, в верхней части алтаря, солнце из меди, такое же, наверное, какому здесь поклонялись люди еще до принятия новой веры, золотыми отблесками отражает огонь свечей.

В храме мы встречаем девушку в очках, которая тут же нас узнает, а мы ее — нет. Оказывается, она — одна из сотрудниц того церковного офиса, где мы ночевали и парились в бане, и видела она нас, спящих, когда пришла за утренней чашкой капучино к кофемашине.

— Осталось всего семь километров сегодня, — говорим мы ей после мессы, сидя на скамейке (немце-финны — с неизменным пивом) прямо у церкви и смотря на заходящее солнце.

— Да, вы проделываете большую работу, — говорит она. — А я, пожалуй, лучше воспользуюсь машиной. Так что счастливого вам пути!

Еще пара километров — и мы видим уже закрытый на ночь культурный центр памяти Ингмара Бергмана. Его могилка у церкви скромна и красива. Стоя рядом с ней, я вспоминал еще более одинокую могилу Толстого в Ясной Поляне.

Постепенно мы приближаемся к нашей загадочной заправке — заправиться блинами, вдохновением и, может быть, чем-нибудь еще. Kuttens Bensin — действительно сумасшедшее место. Есть места, которые пытаются выглядеть сумасшедшими, но здесь даже при первом взгляде на блинную, еще не заходя дальше, сразу все ясно: это место действительно сумасшедшее. Путешествуя среди скандинавских камней и низеньких сосен, вдруг вы оказываетесь на юге США самых что ни на есть рокерских времен: с какими-то вагончиками, заборами из ржавых металлических бочек, разбросанными тут и там старинными автомобилями и неоновой надписью «Elvis» на стене у белого «Кадиллака», словно только что припарковавшегося здесь, чтобы привезти какую-нибудь звезду 50-летней давности. Внутри блинной все просто: красноватые лампы, меню написано мелом на досках, но выдержано в том же духе. На стенах капоты и радиаторы старинных авто, а блины с начинками называются «Мерилин», «Керуак» и все в этом духе. Впрочем, я-то понимаю, что если бы старина Джек и впрямь оказался здесь, он бы вряд ли стал тратиться на блин с начинкой под названием «Керуак», а, скорее, выбрал бы какой-нибудь сладкий алкоголь и сидел бы в углу, знай себе, потягивая… Вот и мы с сестрой берем бутылку нормандского сидра на двоих. Все едят, а я пью, подражая Керуаку и пытаясь сохранить оставшуюся наличность, которой повсюду угрожают шведские цены.

Узнаю у ребят из блинной, вышедших покурить, с кем можно поговорить насчет организации концерта, и мне называют два имени: Валериана и Томас. Спрашиваю о них у Симона — человека на кассе. Он пытается им позвонить, но они не берут трубку, и остается только искать их самостоятельно по территории Kuttens Bensin, которая, помимо блинной, включает в себя рыбный ресторан, кафе «У Эльзы», хостел и концертную площадку. Первым делом я отправляюсь к сцене и обнаруживаю темное помещение в красных тонах с какими-то манекенами и пластинками, похожее на андерграундный клуб в Советском Союзе эпохи перестройки, со сценой, испещренной флуоресцентными названиями каких-то олдскульных групп и коллективов. Видя все это странное великолепие, я понимаю, что хочу здесь выступить, хочу увидеть здесь своих музыкантов, выпрыгивающих из автобуса с криками: «Чуваки, мы в Техасе!». Концерты в таких местах, несмотря даже на отсутствие прибыли, могут стать тем самым моментом, о котором рок-музыкант потом будет вспоминать всю свою жалкую жизнь, а фотки с выступления хранить под подушкой, доставать иногда и думать: «Черт, а ведь это и вправду было!»

Я подхожу к единственному человеку в концертном зале и по его по-настоящему «олдовому» виду, длинным волосам, медлительной манере говорить, длинному телу и другим профессиональным чертам определяю в нем местного звукорежиссера. Говорю ему, что писал сообщения в «Фейсбук», но никто не ответил. «Yes. They are not good in answering. Not good at all»[32], — говорит звукорежиссер и добавляет, что решения принимает Томас, что в основном здесь все связано с золотыми годами рок-н-ролла, но иногда выступают и коллективы посовременнее. «Скорее всего, на август все забито, но кто знает… Все в итоге будет определяться тем, кто ты, что ты играешь и насколько ты в этом хорош». Эта краткая речь настоящего индейца еще больше убеждает меня в том, что шансов выступить здесь у нас мало, но тем важнее попробовать. Волшебные места предоставляют иногда волшебные возможности…

И вот мы с Хуанмой идем на поиски Валерианы и Томаса. Испанец понимает, как это для меня важно, и я благодарен ему за это. Остальные отмокают на стульях, отдыхая после длинного перехода и веса рюкзаков. Проходим мимо ржавых бочек и старинных автомобилей и оказываемся на поляне, окруженной строениями. Одно из них похоже на рыбный ресторан, но мы не понимаем, туда ли нам. Пробуем сунуться в кафе «У Эльзы», но на дверях написано, что оно закрывается в пять. В итоге я иду на звук какой-то перепалки, почему-то на французском языке, и передо мной возникает парень, который, в свою очередь, указывает на волосатого рокера и миниатюрную женщину в черном платье. Волосатого рокера я и сам уже заприметил, но, поскольку он выносил какие-то помои, мне показалось, что он вряд ли может быть владельцем всех этих заведений.

Мы встречаем Валериану и Томаса у входа в кафе «У Эльзы» и протягиваем руки в приветствии. Томас — высокий, большой, волосатый, в фиолетовой бандане, смотрит прищуренными, но добрыми глазами с некоторым недоумением, а Валериана, уже немолодая, но очень красивая женщина, старается быть с нами вежливой, улыбаясь при этом неожиданно честно.

— Да, это хорошо, что вы пришли к нам лично, — говорит она. — Социальными сетями у нас занимается одна женщина, но она не отвечает на вопросы, связанные с музыкальными выступлениями, так как ничего в этом не смыслит.

— А я, — вступает в разговор Томас, ухмыляясь, — испытываю некоторые трудности при виде клавиатуры.

— О’кей, — говорю я, обнадеженный (ведь я боялся, что они читали сообщения и просто не ответили мне), и рассказываю про фестиваль «No More War», куда нашу группу пригласили играть музыку и сеять семена мира, а не войны.

— Меня когда-то за это посадили в тюрьму, — говорит Томас, рассматривая листовку антивоенного фестиваля. — Это были 60-е, парень. Знаешь, холодная война, все такое. А я отказался идти в армию. Принципиально. Вот меня и упекли за решетку на полгода за это.

Я пожимаю Томасу руку в знак восхищения таким ответственным гражданским поступком. Как я и предчувствовал, этот Томас — настоящий псих. И это, черт возьми, замечательно! Мы рассказываем ему про наше пешее паломничество по Готланду и Фаро, про то, что завтра будем идти в ночи по морскому берегу при полной луне. «Присоединяйтесь, если хотите!» — говорит Хуанма.

— Это роскошь, — говорит Томас, улыбаясь.

— Мы прочитаем ваши сообщения, — говорит мне Валериана, — и ответим на них. Вот мой адрес, на всякий случай. — Она пишет свой адрес красивым почерком на бумажке, каких не выпускают уже лет 50 (визиток у них, конечно, нет).

На этом мы тепло прощаемся. По крайней мере, мне кажется, что улыбки Валерианы и Томаса — это не напускное. Спустившись по лестнице, я говорю Хуанме возбужденно:

— Хуанма, давай… как там его, — показываю ему кулак, и мы ударяем кулаками. — У меня хорошее предчувствие!

— У меня тоже, — отвечает Хуанма. — Похоже, ты им понравился. Черт возьми, похоже, вы будете играть здесь!

— Посмотрим…

При свете почти уже полной луны мы приближались к месту ночлега. Мимо проносились автомобили, которые ночью здесь ездят гораздо быстрее, чем днем. Усталые немце-финны не могли дождаться конца перехода, а я шел легко, внутри словно горело пламя. Поначалу я скептически относился к идее идти ночью под полной луной, но теперь, при ее свете, я и впрямь чувствовал какую-то магию… И в ней, и во всей сегодняшней ночи.