Отстающие так и не появились. Пытаемся дозвониться до Óсы, но связь пропадает, слышим в трубку только, что они идут через лес, ушли с пляжа где-то раньше… Хуанма расстроен, тревожится за всех, хочет, чтобы все были вместе и чтобы всем было хорошо — такой уж он человек. Я же гляжу на луну взглядом старого волка и думаю, что бывает время собираться в стаю, а бывает время разбиваться на малые группы. И бывает время побыть одному…

Мы идем, сверяясь с картой, и света луны вполне достаточно для навигации, даже в лесу, куда мы свернули с пляжа. Совершенно магический лес. Лишенное привычных красок, все предстает обновленным, таинственным, и такой простой и мирный в дневное время пейзаж с разбросанными по лесу летними домиками обрастает новыми глубокими смыслами и предчувствиями. «It is a magic forest, no?»[39] — спрашивает Хуанма. Я соглашаюсь, но что-то меня беспокоит. Меня беспокоит карта. Меня раздражают немцы: они славные ребята, но я ничего не могу поделать с этим раздражением — они как будто всерьез рассчитывают на эту карту, на этот спутник, на этот крем от загара и считают, что так можно прочертить и пройти маршрут собственной жизни. Но мне это кажется бегством от настоящего, бегством от свободы и от себя, и вот я бегу от них. Точнее, я всех обгоняю, потому что словно питаюсь светом луны и не могу остановиться, шагая быстро и интуитивно выбирая дорогу. Выйдя вновь на морской берег под персидский ковер звездного неба, замираю на камне, смотрю на луну… Сижу довольно долго, но ни Хуанмы, ни немцев не видно. Наверное, они пошли другой дорогой. Я поднимаюсь, оглядываюсь, прислушиваюсь и снова иду, теперь уже точно один, по рассыпающемуся под ногами сухому песку. Поднимаюсь на холм, на котором виднеется что-то похожее на тропу, но это только камни белеют, отражая лунный свет, попадающий после череды превращений в хрусталик моего глаза и мгновенно вплетающийся в ансамбль нейронов в моем мозгу. В мозгу, созданном миллионами лет прогулок сквозь неизвестность. Нет карты, нет телефона, нет интернета, нет фонаря, нет дороги и нет понимания, где именно находится этот чертов маяк. Но есть луна, и — не этого ли я хотел?

Адреналиновые ансамбли начинают играть на моей нервной системе, я начинаю путешествие по песчаным холмам, сосновым лесам, оврагам, кустам и кочкам. Я не иду — я бегу, несусь, замираю, прислушиваюсь и вглядываюсь в пейзаж, — ничего. Только ветер. Я уже отошел от моря, и только его шум и луна служат мне ориентирами. Захлебываясь от восторга, вижу, как ветви колышутся на ветру в этом волшебном свете луны, превращающем все в гипнотический сон. Я поддаюсь этому сну и сбегаю с очередного холма, прыгаю по камням, взбираясь на следующий, оглядываюсь, вижу вдали линию электропередач и иду дальше, продираясь сквозь заросли, ведомый лишь внутренним чувством. Я знаю, что найду маяк, я знаю, что все будет хорошо, что ночь не страшна, а неизвестность — самое безопасное и гармоничное состояние. Но, выйдя на асфальтовую дорогу, я следую по ее слишком твердому для моих ног, но надежному покрытию. Я знаю, что дорога может вести к маяку. Я не призываю отказаться от рациональности, вовсе нет. Что нужно, это немного перекроить наши карты рациональности, включить в них тот опыт, который не укладывается в привычные нам схемы и на который мы закрываем глаза; расширить наше описание мира, включив в него то, что мы пока не можем объяснить, но наблюдаем и чувствуем.

Возможно, я бы не стал отделяться от группы и лишать себя карты, окажись мы в далеких джунглях, если бы чувствовал настоящую опасность. Я читал о приключениях Сатпрема в джунглях, но ведь я не Сатпрем, да и мало ли кто чего пишет? Но когда мы знаем, что нам ничто не угрожает, что мы на острове, где невозможно по-настоящему потеряться, почему даже тогда мы связываем свои маршруты картами и навигаторами? Само собой, в них нет ничего плохого, но не слишком ли мы к ним привыкли? Не слишком ли мы стали полагаться на уже готовые, выдуманные кем-то для нас решения? Не потеряли ли мы за эти столетия точности, технологии и комфорта ту самую упругость, кризисоустойчивость, жизнестойкость, резистентность? Если миру и вправду предстоят серьезные и быстрые перемены в ближайшие годы, или по крайней мере при нашей жизни, не стоит ли нам быть к этому готовыми? Я не говорю о том, чтобы копать убежище или заполнять высокотехнологичные пещеры консервами и сублиматами. В этом тоже нет ничего плохого, но что это даст? Передышку, некоторый запас энергии и пищи на сколько-то лет, а что дальше? В мире, который изменился и уже не будет прежним? Нет, я говорю о том, чтобы вернуть себе природную гибкость. Упругость. Готовность к переменам. Чуткость, веру в себя. И знание того, что под ногами, ступающими в пустоте, внезапно может появиться опора — я не знаю, как это происходит, но это работает. Мы не можем предсказать надвигающиеся события, но можем вознамериться пройти по узкому лезвию бритвы между обрывами не потому, что это вероятно, но потому, что мы решились идти вперед, и потому что нас там, возможно, кто-то или что-то ждет. И, возможно, этот кто-то или что-то простирает к нам руки из нашего будущего, потому что времени нет, и этот кто-то или что-то, быть может, незаметно подставляет кочки и камни прямо под наши подошвы…

Так я думал, идя по ночной дороге в ту последнюю ночь нашего пешего похода. Вскоре я увидел за соснами свет, потом он пропал, а потом появился вновь, и в открывшемся меж деревьев окне на фоне все еще черного, но уже чуть светлеющего неба я увидел маяк, настоящий функционирующий маяк, как на картинках, с мощной лампой, зажигающейся и угасающей на вершине башни. От основания маяка начинался прибрежный пляж и открывался широкий вид на море. На берегу сидела группа потерянных пилигримов: Óса, Катя и остальные. Они пришли сюда минут пятнадцать назад, а еще минут через пятнадцать пришли Хуанма и немце-финны: у Питера разболелась нога, которую он обжег на солнце во время дневного отдыха на пляже, и они ждали, пока ему станет легче.

Теперь мы все в сборе, пьем остатки немецкого пива (в смысле пива немцев), Хуанма курит сигареты, смотря туда, где должно взойти солнце. Целый час, наверное, длится это осознание конца пути, это ощущение: «Фуф, мы дошли», эти попытки поверить в то, что целая страница позади, что жизнь снова изменится и что не нужно будет теперь ежедневно ходить по многу часов с палкой и рюкзаком за спиной — и в это все же пока не верится. Но вот час проходит, небо розовеет, хотя до восхода еще есть время, и все поднимаются и направляются кто куда: Питер ложится спать, ему и его ноге нужен отдых, Эрик укладывается рядом на моей пенке, накрытой спальником моей сестры, которая фотографирует что-то на берегу; Дороти уединилась на камне в отдалении, завернувшись в спальник, и смотрит куда-то вдаль; Хуанма, как всегда, заботясь обо всех, начинает разводить костер, чтобы было на чем пожарить сосиски и вегетарианские баклажанные шашлыки; женщина из Сюдербина в квадратных очках сидит рядом с зарождающимся костром и восхищается: «Это была лучшая ночь в моей жизни!»

Я же брожу туда-сюда и смотрю на все это дело, пока не вспоминаю, что рядом с маяком должен располагаться старинный лабиринт, и предлагаю туда пройтись. Хуанма, Катя и женщина из Сюдербина идут со мной, и друг за другом мы входим в таинственные извилины узора, созданного неизвестно когда, неизвестно кем и неизвестно точно зачем. Лабиринт уже видал виды, многие камни раскиданы и лежат в беспорядке, так что иногда крайне сложно определить, куда именно ведет тропа. Несколько раз я попадал в петли, когда вроде бы идешь по тропе, а потом оказываешься там, где уже был, но в основном, следуя за Хуанмой, я не сильно сбиваюсь… «Слишком многие пошли не той дорогой, и теперь непонятно, куда идти», — говорит женщина из Сюдербина в очках, и я соглашаюсь: «That’s how it usually happens…»[40]