Пока Артем вспоминал об Абхазии, чаша обошла по кругу всех чаелюбов, обошла и по второму кругу. «Братина, — вспомнил Артем, — так, кажется, на Руси звался сосуд, из которого пьют все по очереди».
Настоятель поставил опустевшую чашу на циновку с принадлежностями для «тя-но ю», вытер губы квадратиком рисовой бумаги и повернулся к
Артему:
— Теперь я скажу, что думаю о рассказанной тобой истории, брат Ямамото.
«Неужели! — усмехнулся про себя Артем. — Я уж думал, замылили мой рассказ».
— Мне видится, ты вернулся в одно из своих прежних перерождений, — настоятель говорил, обмахиваясь веером. — Колесо времени провернулось для тебя в обратную сторону. Почему-то перенеслась не только твоя душа, но и тело. На это я скажу — пути Неба нам неведомы. Однако, мне видится, весь ход событий не случаен. Возможно, ты избран силами Неба, дабы исполнить некое предназначение… Ты хочешь понять, в чем состоит твое предназначение?
— А ты знаешь? — затаив дыхание, спросил Артем.
— Нет. — Настоятель разочаровал акробата своим ответом. — Мне не дано проникнуть в сокрытую суть. Но ты сам можешь найти ответ.
— Я?! Каким же образом?
— Ты можешь пройти испытание.
— Я считаю, это верное решение, — вставил свое слово и Поводырь, который тоже обмахивался веером.
— Испытание? Что это за испытание? — Артем веером не обмахивался, он нервно вертел его в руках.
Настоятель отвернулся от Артема, наклонил голову набок.
— Наш монастырь основан бодхисаттвой Энку. Он первым набрел на Тропу. Он прошел по Тропе, выдержал испытания и на этом пути испытал Сатори. Благодаря этому он и стал бодхисаттвой. Ты знаешь, что такое бодхисаттва?
— Ну-у, — протянул Артем. — Не очень точно…
— Это просветленный человек, отказавшийся от нирваны, чтобы помочь людям обрести Будду. Ради сближения людей с Буддой у входа на Тропу и был построен наш монастырь. Испытания ждут на Тропе, но невозможно сказать, что поджидает именно тебя, каждому выпадают свои испытания.
— Кроме монахов нашего монастыря мало кто знает о Тропе, — добавил Поводырь. — Монастырь и построен здесь, чтобы не допустить на Тропу случайных людей. Сами монахи могут пройти испытание в любой момент, как только этого пожелают.
— Но мало кто из монахов решается на это, — сказал настоятель. — Ты должен знать, брат Ямамото, что многие люди не вернулись с Тропы, а некоторые из тех, кто вернулся, обрели не просветление, а, увы, затмение рассудка. Однако я прошел по Тропе, и я многое узнал о себе и о своем собственном Пути. Услышав твою историю, я понял, что ты нуждаешься в открытии самого себя. Возможно, на пути испытаний ты переживешь Сатори и тебе откроется Истина. Возможно, ты поймешь, почему ты оказался в стране Ямато, в чем состоит предназначение и что тебе следует делать дальше.
— Да, что мне следует делать дальше — это, пожалуй, меня волнует больше остального, — задумчиво проговорил Артем.
— Может быть, ты и не найдешь ответ на Тропе, — не забыл про горькую пилюлю настоятель. — Только ты ни на шаг не приблизишься к ответу, если откажешься от испытания. Ты останешься там, где находишься сейчас.
— И когда я могу… приступить к испытанию?
— В любой момент. Дело только в тебе.
— Я должен подумать, — сказал Артем.
— Конечно, — кивнул настоятель, — но учти…
— Кто-то бежит по дорожке, — вдруг сказал Поводырь. «Странно, — подумал Артем. — За эти дни я что-то не видел, чтобы кто-то бегал по монастырю».
Прошуршала отодвигаемая дверь чайного домика, по циновкам комнаты ожидания прошлепали босые ноги, и в чайную комнату ступил монах, согнулся в низком поклоне. Не разгибаясь, заговорил:
— Прошу прощения, я должен был вас потревожить. У ворот даймё Нобунага. С ним его самураи и монахи с горы Тосёгу. Мы закрыли ворота, едва на дороге показался отряд.
Настоятель мгновенно вскочил на ноги. С секундным опозданием вскочили Поводырь и Артем.
— Что он хочет? — спросил настоятель.
— Он требует его впустить, — сказал монах.
— Иди назад, — настоятель коснулся кэса[24] монаха. — Скажи, я сейчас приду.
Монах, так и не разогнувшись, попятился назад. Оказавшись за порогом чайной комнаты, припустил бегом.
— Оставайся здесь, брат Ямамото. Я приду сам или пришлю за тобой.
Но у Артема возникла другая идея.
— Я должен увидеть Нобунага, — сказал он. — Я хочу подняться на площадку, где был сегодня утром. Я наброшу накидку и надену шляпу. Он не узнает меня по росту — я стану горбиться. К тому же я пробуду наверху недолго. Только взгляну и назад.
Настоятель нахмурился. «Сейчас откажет в резкой, а то и в грубой форме», — подумал Артем. И ошибся.
— Делай так, — сказал настоятель. — Потом приходи вновь сюда…
И Артем сделал так, как сказал. Забежав к себе в хижину, накинул накидку, схватил коврик и шляпу и поднялся на площадку, где сегодня утром сидел под дождем и высчитывал, какой нынче год. Горбиться не стал. Он чуть ли не ползком подобрался к самому краю площадки, расстелил там коврик (все же он больной человек, не стоит на голых камнях валяться!), лег на него и осторожно высунул голову.
— Вот ты какой, дедушка Нобунага, — прошептал Артем.
Кто из них тот самый даймё Нобунага, о котором с тех пор, как попал в Японию, Артем слышал на каждом шагу, догадаться труда не составило, хотя народу перед воротами монастыря хватало. На всякий случай Артем их всех пересчитал: пять всадников в чешуйчатых доспехах из металла, двадцать пеших воинов в легких кожаных доспехах и одиннадцать монахов в красных одеждах.
— Герои тысяча двести тридцать пятого года, мать вашу японскую, — зло прошептал Артем.
А главный герой угадывался даже по доспехам. У него у единственного на доспехи свешивалась накидка под названием «хоро», привязанная к медному кольцу, что было прикреплено к тыльной части шлема. Хоро у этого всадника было из плотной материи, черно-желтого цвета, нижний край ее сзади заправлен за пояс-оби. «Ну, при быстрой скачке, — отстраненно подумал Артем, — накидку обязательно вырвет встречным ветром из-за пояса и она будет развеваться, как парус».
Черно-желтые цвета преобладали и в раскраске доспехов. Защитные пластины были покрашены в черный цвет, а соединялись они между собой шнурами желтого цвета. Не иначе, это личные цвета даймё Нобунага или самурайского рода, к которому он принадлежит. Ну конечно же, это Нобунага, кто же еще! Самая горделивая посадка, самая рослая лошадь вороной масти, самая красивая сбруя, увешанная кисточками из шелковых нитей, позолоты на шлеме больше, чем у других. Да и сверху особенно заметно, что все остальные находятся как бы вокруг него, он — центр. Короче, этот гражданин выделялся среди прибывших. Значит, он и есть главный, и есть Нобунага.
К тому же именно к этому всаднику сейчас направлялся от монастырских ворот еще один верховой. А, понятно. Сам Нобунага считает ниже своего даймёвского достоинства лично вести переговоры, вот и гоняет туда-сюда своего подчиненного, мол, а скажи-ка им еще то-то и то-то и передай мне ответ…
Еще несколько дней назад Артем имел крайне смутное представление о тутошней социально-политической обстановке, о том, кто и как тут правит, о том, какое место занимает Нобунага в системе власти, кто он, по большому счету, такой, что он может и, главное, чего добивается. Вчера Артем обо всем обстоятельно порасспросил брата Поводыря, и теперь у него более-менее сложилось представление о политической обстановке в Японии образца 1235 года.
Первое, что уяснил для себя Артем: в Японии царит полная неразбериха, по-нашему говоря, с вертикалями власти. Их аж две. Так сказать, гражданская и военная. Гражданская, она же императорская, с незапамятных времен, военная появилась относительно недавно.
Но тут следует говорить по порядку. Итак, пятьдесят пять лет назад началась та война Тайра—Минамото или Гэмпэй, о которой Артем слышал не раз и не от одного японца. Война началась собственно тоже из-за неразберихи с властью. Искони страной Ямато правил император. Но со временем его фигура все больше и больше превращалась в декоративную. Император незаметно оказался опутан всевозможными условностями и ограничениями. Их, по словам Поводыря, насчитывалось превеликое множество. Артем не требовал их все перечислять, лишь попросил привести пример. И узнал, что, в частности, император не мог покидать столицу, обязан был сидеть там всю жизнь как привязанный, не мог самостоятельно формировать собственные дружины воинов.
24
Кэса — деталь облачения буддийского священника, полоса материи, переброшенная через плечо.