Я смотрю на нее в изумлении.

– Как вы раздобыли все эти книги?

Она сияет мне в ответ.

– Несколько я нашла в отдельных книжных магазинах на острове, которые специализируются на импорте, но за большинство пришлось заплатить бешеные деньги, заказывая по почте из Бреттона. У меня ушла добрая часть года, чтобы собрать их все.

– Но… как вы вообще обо мне узнали? – Моя новая книга вышла совсем недавно. Как же она собирала мои книги целый год?

– В книжном клубе королевы Джеммы, конечно же.

– Книжный клуб королевы Джеммы? – переспрашиваю я. – Что это?

Ее глаза округляются.

– Вы не знаете о нем? Королева Джемма – ваша самая большая поклонница. Она восхваляет ваши книги еще с тех пор, как вышла замуж за Неблагого Короля Зимы.

– Король… Вы хотите сказать, что королева Джемма – настоящая королева? Это не просто… милое прозвище? Она настоящая, живая королева, которой… которой нравятся мои книги?

– Именно! И она ведет книжный клуб в виде ежемесячного журнала. Она выбирает книгу месяца, мы читаем ее вместе и присылаем письма со своими мыслями. Она публикует некоторые из наших отзывов, а двенадцать участников клуба выбираются случайным образом, чтобы присоединиться к ней на личную встречу каждый месяц. До сих пор клуб прочитал половину серии «Гувернантка в любви». Осмелюсь сказать, мы бы прочитали их все, если бы она не пыталась быть справедливой и уделять внимание другим авторам. Но она вас просто обожает!

Я падаю на стул, мои колени больше не в силах удерживать меня. Королева. Настоящая королева – моя самая большая поклонница, и она продвигает меня уже больше года. Я… Я с трудом осознаю эту новость.

Когда мой издатель написал мне с предложением об организации книжного тура и сообщил, что я немного известна на острове, я подумала, что он имеет в виду популярность моей новой книги. Я и понятия не имела, что уже успела создать себе имя здесь своими предыдущими работами. Скудные роялти, которые я получаю в Бреттоне, никоим образом не намекали на рост продаж моих книг. Мой прежний издатель определенно не обращался со мной так, как будто ко мне возрос спрос.

С ним всегда была война: каждая продажа – это жаркие переговоры, которые всегда заканчиваются тем, что я получаю меньше, чем заслуживаю, после чего следует его непрошеный совет, что мне стоит подумать о написании высокой литературы или чего-то ориентированного на образованного мужчину-читателя.

Подонок забывает, что я действительно написала литературное произведение, а он отказался его публиковать, поскольку я не согласилась выпустить его под мужским псевдонимом.

Я смотрю на разложенные передо мной книги, комок подступает к горлу, и я впервые испытываю чувство, что мою работу глубоко ценят.

– С вами все в порядке, мисс Дэнфорт? – тихо спрашивает женщина, она выглядит обеспокоенной. – Я надеюсь, что никак вас не расстроила.

– Нет, конечно нет! – Я трясу головой, чтобы прийти в себя. – Все как раз наоборот. Я просто так тронута.

Мне удается снова подняться на ноги. Поэт-засранец снова оказывается в поле моего зрения, и я чувствую, как он на меня смотрит. На этот раз я встречаю его взгляд и удерживаю его с торжеством.

Ну и кто теперь пишет чепуху, самодовольный придурок?

Я напрасно надеялась, что он наконец почувствует неловкость. Вместо этого уголок его губ изгибается в усмешке, что странным образом ощущается как вызов.

Стиснув зубы, я всецело обращаюсь к своей дорогой читательнице и горе ее книг, ожидающих автографов. Одарив ее самой широкой и искренней улыбкой за весь день, я спрашиваю:

– Назовите же свое имя, мой книголюбивый друг.

Спустя еще два часа толпа поредела, и конец очереди наконец становится виден. Очереди Уильяма Хэйвуда, разумеется. У меня самой так и не образовалось хоть сколько-нибудь значительной очереди. На самом деле к моему столу подошли всего несколько читателей, но каждое такое взаимодействие было искренним, сердечным и лестным для моей гордости. Этого достаточно, чтобы не слишком завидовать непрерывному потоку поклонников мистера Хэйвуда. К тому же недостаток внимания ко мне дает идеальную возможность украдкой снять туфли и потереть ноющие ноги.

Мысль о том, чтобы снова надеть туфли, вызывает у меня ужас. На данном этапе я буду счастлива никогда больше их не носить. Возможно, мне удастся походить босиком, пока я не воссоединюсь с багажом, который мистер Филлипс забрал с вокзала. Я почти не видела ни публициста, ни Дафну в течение последнего часа. Я запускаю руку в карман платья и достаю свои латунные карманные часы. Без четверти три. Считаные минуты – и автограф-сессия официально завершится.

В антресоли остался лишь один читатель, и как только он покинет стол мистера Хэйвуда, здесь останемся только я и Поэт-Засранец. Я решаю, что лучше быть занятой, когда это случится, и принимаюсь упаковывать оставшиеся книги в два ящика. Я продала всего пять экземпляров, поскольку у большинства моих поклонников уже был образец «Гувернантки и фейри».

Последний посетитель прощается с мистером Хэйвудом, и его шаги затихают на лестнице.

Тишина, воцарившаяся после, заставляет мою кожу покрываться мурашками. Я с головой погружаюсь в перекладывание книг в ящике, производя куда больше шума, чем необходимо.

Даже несмотря на мою намеренную отвлеченность, невозможно не услышать звуки движений мистера Хэйвуда, когда он поднимается со стула. Каждая клеточка моего тела ощущает его шаги и смещение его тени, когда он прислоняется к краю своего стола.

– Я правда не ожидал, что вы появитесь.

Я вздрагиваю. И это он так меня приветствует? Без формального представления? Без «Простите, я повел себя как осел и произвел отвратное первое впечатление. Мне вовсе не следовало оскорблять труд всей вашей жизни, называя его похабщиной и чепухой. Давайте начнем сначала»? Я знаю, что большинство фейри менее церемонны, чем люди. Черт, у некоторых даже фамилий нет, а это один из главных столпов формальности в человеческом обществе. Но я бы приняла даже неформальное приветствие без обиды.

Я наконец заставляю себя поднять на него взгляд. Улыбаюсь холодно, часто взмахивая ресницами.

– Надеялись, что я позволю вам полностью увести мой тур?

– Именно. – Его поза расслаблена, лодыжки скрещены, руки опираются о край стола по бокам от бедер. Свет от гирлянд сияющих лампочек, пересекающих потолок над ним, играет на его золотых серьгах. Я замечаю, что на правом ухе их больше, чем на левом, вопреки всякому чувству симметрии.

Ох, кажется, я пялюсь на него. Трясу головой и перевожу взгляд на свое перо и чернильницы, которые кладу в ящик.

– То есть признаёте.

Он пожимает плечами.

– Тур изначально должен был быть моим. Я был здесь. Я пришел.

Внутри все сжимается от приступа знакомой неуверенности – того самого чувства, что заставило меня оправдываться перед мистером Филлипсом. Но сейчас я успеваю поймать себя, не давая словам вырваться наружу, и отвечаю с ледяной сдержанностью:

– Что ж, теперь я здесь. Так что не устраиваетесь слишком уж удобно.

– О, не думаю, что моему комфорту что-то угрожает. Я, возможно, немного беспокоился, когда вы только появились, но в итоге вы не представляете никакой конкуренции.

От его слов у меня пылают щеки. Я вскакиваю на ноги и поворачиваюсь к нему, упирая руки в бока.

– Нет, мистер Хэйвуд, я вам не конкурент. Мы пишем в разных жанрах. У нас разные читатели. Но по какой-то идиотской причине нас заставили делить этот тур. Мой тур. Вам вообще повезло, что вас к нему подключили, так что советую спуститься с небес на землю и поблагодарить меня за опоздание и честь находиться в моем обществе.

Его лицо замирает на секунду, а затем уголок губ приподнимается. Может, мне показалось, но он выглядит почти впечатленным. Или, возможно, просто развлекается. Но чем шире становится его усмешка, тем сильнее мне хочется поежиться. Она слишком уж похожа на ту соблазнительную ухмылку, с которой он меня встретил. А потом он щедро раздавал ее всем подряд – одному гостю за другим. Должно быть, у него болят скулы от удержания этой бесконечной наигранной маски. Не понимаю, как я могла вначале счесть это выражение лица хоть сколько-нибудь ослепительным.