— Ишь, сатана, какой рьяный! — беззлобно басил он: видно, любил молодого казака. — Ну, ну, давай, сынку! Пощекочи бока старому медведю! Но и сам остерегись. Хоть и молод ты и быстр, да Метелицу не просто одолеть!.. Ого-о, я вижу, ты не в шутку задумал пузо мне проткнуть! Побойся бога, хлопец!.. Я ещё хочу осушить добрый ковш, а глядишь, и два горилки. А если сделаешь в грешном чреве дырку, то мне останется только слюну глотать, когда другие пить будут…

Дородный Метелица ловко отбил саблю своего молодого противника, которая опасно приблизилась к его действительно солидному животу. Звенигора отступил на несколько шагов, перевёл дыхание, затем снова пошёл в наступление и прижал старого к самому куреню с крышей из камыша.

Зрители заволновались. Молодые казаки криками и свистом начали подбадривать Звенигору:

— Давай, Арсен! Жми его!

— Выпусти деду Метелице бочонок крови! Это ему не повредит, старому черту, меньше к молодицам будет лазить!

— И вправду! Его не опередишь!

— Го-го-го! Ха-ха-ха!

— Так его! Так! Черт его дери!

— А что, дед Метелица, жарко стало? Это тебе не блох ловить в кожухе! Тут надо сабелькой действовать!..

Метелица смахнул рукавом с носа каплю пота. Из его широкой груди вырывался тяжкий свист.

Старые казаки, конечно, были на стороне Метелицы. Маленький, темнокожий, высохший, как вобла, дед Шевчик, подёргивая длинные белые усы, скакал сбоку на коротких ножках, подсказывал другу:

— Слева руби, Корней, слева! Не поддавайся молокососу, будь он неладен!

Все понимали, что это шутка, что единоборство закончится мирно возле бочонка с горилкой, но, как и всякая игра, поединок распалил страсти, и зрители горячились не меньше самих бойцов.

Наконец, прижатый к стене, Метелица бросил саблю в ножны.

— Ставь, чёртов сын, кварту горилки за науку! И не очень-то нос задирай, что уступил тебе Метелица! — сказал он и строго добавил: — А левых ударов — берегись!.. Дед Шевчик правильно подметил…

Звенигора бросил корчмарю Омельке в кружку для денег серебряный талер. Крикнул:

— Угощайтесь, братья!

Но не успели казаки наполнить ковши, как в воротах появились слепой с поводырём. Из котомки у него выглядывал жёлтый гриф кобзы с тёмными дубовыми колышками. Старик, видно, очень устал, он еле плёлся.

— Сюда, сюда, деду! — закричал Секач, любитель танцев. — Выпьешь чарку да ударишь нам гопака!

Поводырь подвёл слепого к толпе. Остановились.

— Мы уже в Сечи, Яцьку? — спросил старый.

— Ясное дело. Слышите — казаки вокруг.

Кобзарь скинул шапку и, чутким ухом уловив дыхание многих людей, уставил в их сторону пустые глазницы. Потом низко поклонился. А когда поднял голову, то все увидели, что по щекам старика текут слезы.

— Неужто я в Сечи, братики? Не верится!

— В Сечи, дед! В Сечи! — зашумели казаки. — Чего ж тебе не верится?

— Долго рассказывать, други… Вот уже двадцать шестой год, как схватили меня крымчаки и в неволю продали. Под самый Цареград… Двадцать пять годков не пил я воды из нашего Днепра… Только рвался к нему!.. За это и очей лишился!.. А теперь, лишь перед смертью, снова в Сечи! Дома!.. Спасибо судьбе, что — хотя и на старости — обратила ко мне лик свой!..

— Ба, ба, ба! — вдруг произнёс Метелица. — Случаем, брате, ты не Данило Сом будешь?

У кобзаря по лицу промелькнула какая-то неясная тень, словно он старался вспомнить, где слышал этот голос. Морщинистые руки дрожали, мяли шапку.

Над площадью нависла тишина.

— Разрази меня гром, не узнаёт, старый хрен! — Метелица ударил кобзаря по плечу. — Метелицу не узнает! Где такое видано? Должно быть, братец, здорово тебе насолили проклятые нехристи!

— Метелица! — Кобзарь широко раскинул руки. — Корней! Побратим дорогой! Какая радость, что первого тебя встретил!

Они крепко обнялись.

А вокруг уже теснились другие старые казаки. Сома передавали из объятий в объятия. Оказалось, что ещё многие помнят его.

— Ну, как ты?..

— Откуда? Рассказывай же, Данило!

— Да ты, никак, с того света?!

— Погодите, братья, — произнёс Сом. — Все обскажу. Только потом. А сейчас ведите меня к кошевому… У меня к нему дело важное.

— Иди, иди, Данило, да возвращайся поскорее, пока в бочке кое-что есть, а то без тебя осушим! — забасил Метелица и велел Товкачу. — Проводи старого прямо до Серка!

Товкач взял кобзаря за руку, повёл через площадь к большому дому с высокими окнами с разноцветными стеклами и широким крашеным крыльцом.

Теперь казаки обратили внимание на поводыря слепого кобзаря.

Яцько стоял в сторонке, не очень вслушиваясь в разговор. Он с восхищением рассматривал Сечь.

Так вот, оказывается, какие они, запорожцы. Даже удивительно, до чего они похожи на крестьян его родной Смеречовки, откуда он сбежал в конце лета. Такие же огрубевшие от работы руки и обветренные, дождями и солнцем выдубленные лица. У большинства поношенные, латаные свитки, кожухи, стоптанные сапоги и полотняные штаны. Лишь немногие из казаков красовались в дорогих панских кунтушах[2] или новых кожухах по фигуре…

Но в то же время они и отличаются от смеречовских крестьян. У запорожцев смелый, гордый взгляд, которого Яцько никогда не видел у односельчан. У каждого сабля на боку, пистолет, а то и два за поясом. А на головах овечьи, лисьи или заячьи шапки с малиновыми, свисающими шлычками… Нет, они совсем не такие, как на родной его Гуцульщине!

Потом его взгляд пробежал по длинным приземистым хатам-куреням, почти вплотную прижавшимся к крепостным стенам. Камышовые крыши припорошены мелким снежком. Под ними темнеют узкие, словно бойницы, оконца. Дома войсковой канцелярии и старшин выше, красивее, крытые гонтом[3]. На другой стороне площади радует взор крашеными стенами и золочёными куполами сечевая церковь.

Заметив, что казаки обратили на него внимание, мальчонка поспешно сдёрнул шапку, поклонился и хрипло произнёс:

— Добрый день, панове казаки!

— Здоров, парень! — ответил за всех Метелица. — Да не зови нас так, какие паны из нас, голодранцев… А паны — там, — кивнул он на дома сечевых старшин. — Понял?

— Понял.

— Правда, кое-кто и из нашего брата прётся в паны. Ну, да это не твоего ума дело… А теперь выкладывай, откуда сам будешь. Где с Сомом повстречался?

— Все, все, что спросите, расскажу… Сперва вот мне бы Арсена Звенигору найти.

Казаки удивлённо переглянулись:

— Эге, у Звенигоры, вишь, и родич объявился! Да ты-то сам разве его не знаешь, нашего Звенигору? Он здесь, между нами…

— Нет, не знаю… Надо ему кое-что передать…

Звенигора вышел вперёд. Царапину на руке он успел залить горилкой и присыпать порохом. Поверх надетого уже жупана на нем был внакидку наброшен кожух, украшенный красивой вышивкой. И жупан и кожух во многих местах залатаны, — не у одного хозяина, знать, побывать успели, пока к казаку попали.

— Что ж ты хотел передать мне, хлопче? — спросил он недоуменно.

— Я из Дубовой Балки, я…

— Ты из Дубовой Балки? — подался вперёд Звенигора.

Сердце у него ёкнуло: там, на берегу Сулы, вот уже третий год живут без него родные — мать, сестра, дед. Не случилось ли с ними чего? Не несчастье какое? Он сжал пареньку плечо.

— Мои с тобой передали что? Как мать?

— Мать захворала. Передали, чтобы прибыл как можно скорее…

— Что с нею? Ты видел её?

— Нет, не видел. Сестра твоя сказывала, когда мы с дедом Сомом у них ночевали.

— Так ты сам, выходит, не из Дубовой Балки?

— Нет, дядя, из Карпат я… Может, знаешь — из Смеречовки… От пана Верещака убежал… Не слыхал?.. Злющий, аспид!.. Над бедными холопами издевается, как над скотиной!.. А нынче думаю казаковать, если примете…

Но Звенигора уже не слушал парня. Лицо его опечалилось, серые глаза потемнели. Мысленно перенёсся в Дубовую Балку. Заглянул в маленькую хатку-мазанку у рощи, склонился над простого дерева кроватью, которую сам смастерил, припал к изголовью матери… Старался представить, какая она теперь… Должно быть, бледная, с мелкими морщинками под глазами, густые волосы рано покрылись белой изморозью седины… Что за лихоманка привязалась к ней? Или тоска по мужу, отцу Арсена, иссушила её сердце? Застанет ли её живой? Имел бы коня, дня за три-четыре доскакать можно!..

вернуться

2

Кунтуш (венг.) — старинный верхний кафтан у украинцев и поляков.

вернуться

3

Гонт (спец.) — дранки, дощечки, которыми кроют крыши, вкладывая сточенный конец одной дранки в паз другой.