Мне было больно. Но более всего страшно. Страшно от того, что меня ждало то, что мне сегодня частично удалось узреть в этом клубе, если я, конечно, срочно что‑нибудь не придумаю.

И если вечером мне казалось, что всё обойдётся, то ближе к ночи… Ближе к ночи в клубе Майорана начался такой кошмар, какого я и в своих самых страшных снах не могла представить. Уже как три часа перед моими глазами то и дело стояли несчастные девушки и их клиенты. Мужчины и женщины, скорее уже звери, не люди, среди которых то и дело встречались бесконечные извращенцы, насильники, сволочи – неважно кто, но главное, что с деньгами, текущими в карман Майорана.

Меня трясло от отвращения и ужаса. И будь у меня такая возможность, я бы забилась где‑нибудь в уголке и рыдала от беспомощности, однако такой возможности не было и быть не могло, так как пропорционально остальным работникам клуба, моей работы к ночи прибавилось в разы.

И вот, мне по‑прежнему приходилось убираться без устали, бегая в лохмотьях по всему клубу. Меня тошнило от того, что мне приходилось убирать, и от того, что приходилось видеть.

Тогда‑то я и узнала, каков весь цвет творящегося здесь кошмара.

Я выдохлась. Мои руки ослабли, колени были разбиты в кровь, локти едва гнулись. Час назад мне пришлось зубочисткой отключать датчик Адвеги, забившись в углу туалета. Это был кошмар, и я, честное слово, сначала подумала, что, может, ну его, ничего не отключать – пусть придут сюда из Адвеги и заберут меня обратно. Но нет, нет… Это не вариант. Может, я ещё смогу отсюда как‑то сбежать. Может, всё‑таки Вебер меня уже ищет…

Ласка упоминала мне сегодня днём, что режим работы у них преимущественно ночной. Клуб работал до четырех утра, после охрана сменялась, бармены уходили на отдых, а девочки шли спать. Кто‑то из последних, соответственно, оставался с клиентами, остальные устраивались в общих комнатах. Сон продолжался до десяти утра, дальше час на сборы и подготовку. Выходные у них тоже здесь были: один день в неделю, и у каждого по своему графику.

Кроме Ласки, надо сказать, я ни с кем не общалась. Не могла: не было ни сил, ни времени, ни желания. У девочек, впрочем, тоже. Я заметила, что среди них были и очень жестокие, и, наоборот, те, при одном взгляде на которых хотелось их немедленно отсюда вытащить.

В любом случае я была очень рада, что работаю, отмывая полы, а не делая того, что делают сейчас большинство девчонок: то есть либо бегают на побегушках по залу в откровенных платьях, давая себя трогать всем кому не лень, либо ещё хуже – развлекают клиентов уже совсем иначе.

Нет‑нет, я готова драить полы хоть каждый день, молча, без отдыха, без нареканий, только бы меня не заставляли делать то, что, конечно же, Майоран намеревается заставить меня делать.

Я попалась Майорану сегодня около двенадцати дня. Первые полчаса провела взаперти в его кабинете. Потом приходил Часовой, был суд, который закончился очень быстро и с очень плачевным результатом.

Я сама виновата, знаю. Видела, как Часовой делал всё, чтобы хоть как‑то вытащить меня из этого болота, но всё пропало: люди Майорана настолько слаженно всё сделали, настолько умело меня подставляли, настолько красноречивых свидетелей использовали против меня, что все мои слова выглядели дешевыми оправданиями, а история – бабьими россказнями.

Суд закончился, Майоран выиграл, и меня снова заперли в его кабинете. Я спряталась куда‑то в угол, всё ждала, что что‑нибудь произойдёт, что Часовой обязательно вернётся с людьми, что вытащит меня…

Часовой не вернулся, зато пришел Майоран. С размаху дал мне по лицу так, что мне до сих пор представить сложно, как у меня все зубы на месте остались. Синяк, кстати, уже проходил, но только благодаря тому, что Ласка наложила мне горячий компресс из жгучего лекарства, сваренного на основе полусухих трав с пустошей, смешанных с какими‑то довоенными мазями. Девушка сказала, что это лекарство для них тут настоящее спасение. Просто девчонкам частенько «достается в табло», а товарный вид возвращать надо как можно быстрее. Тем не менее тот факт, что в клубе лекарства количество ограниченное, а у меня будет жуткий вид, Майорана не остановил.

«Это тебе за твой плевок, – заявил он мне. – Сейчас придёт Ласка, даст тебе одежду, и пойдёшь работать. Пока ты ничего не умеешь, в зал я тебя выпустить не могу, а что касается остального… Ты ведь уже поняла, что вся эта показуха в стенах моего клуба не работает – откажешься спать с клиентами, пристрелю. И никто мне ничего не сделает. Но об этом позже…»

Об этом позже мне рассказала Ласка. Сказала, что у них тут всё не так просто.

«Все девочки сначала учатся работать в зале, первое время отрабатывают там. Позже учатся работать вне зала, и учиться этому нужно будет очень хорошо, так что недельки через три и ты сможешь проявить себя в наших рядах, а пока…»

А пока, Маша, драй пол. Так‑то. И я бы драила. Без конца и края, только бы меня не трогали. Но на пол мне дали два дня, Ласка сказала, что займётся мной после.

У меня было два дня на то, чтобы придумать, как сбежать из этого места. И я бы сбежала, честно слово, под автоматами бы улепётывала, не боясь летящих в спину пуль. К тому же я была уверена, что если, дай Бог, с Вебером всё в порядке, он как‑нибудь поможет мне сбежать.

Но тут всё не так просто.

Я вздохнула, с горечью дотянувшись до браслета на моей левой руке. Хочешь бежать – беги, только вот без руки останешься, как только покинешь территорию действующего сигнала. У Майорана тут всё продумано было – от и до. Все девчонки носили браслеты. Такие вот, маленькие, серебристые, лёгкие, взрывающиеся с такой силой, что руку до локтя, а то и больше в клочья разносит, а вместе с рукой и ещё что‑нибудь.

Ласка уже сказала, что были прецеденты от девочек, которые либо не хотели, либо уже больше не могли. Кто‑то умудрялся сбегать. И вот тебе на. Все они теперь лежат в сырой земле на заднем дворе клуба.

Так что с браслетом я отсюда не выйду. Поэтому я должна придумать способ снять его. Я зажмурилась. Слишком горько. У меня глаза уже и так опухли от слёз настолько, что моргать было больно.

Нельзя думать. Я снова накинулась на тряпку, продолжая отмывать пол с таким рвением, словно бы именно это действо и должно было помочь мне получить свободу.

– Эй ты! Маша из Адвеги.

Я вздрогнула и обернулась. Передо мной стояла Ласка: выкрашенные черными тенями глаза, платье из красного кружева, презрительный изгиб блекло‑розовых губ. Девушка замерла, подбоченившись и сложив руки на груди, и теперь без энтузиазма смотрела на то, как я драю пол в маленьком коридоре второго этажа.

– Чего ещё? – слабо спросила я, вытирая рукой пот со лба.

Я бы хотела быть с этой дурой погрубее, но я побаивалась обострять отношения. Однако от правды не уйдёшь: Ласка подставила меня, именно она в первую очередь, и я это прекрасно помнила.

– Вставай давай, – заявила девушка. – Бросай свои тряпки. Алину отправлю, она помоет здесь… А ты иди за мной и поторапливайся.

Я почувствовала, как меня начинает трясти – прямо так сразу, сходу. Холодный озноб пробил до кончиков пальцев. Я боялась только одного: не заставят ли делать что‑то такое, чего я делать категорически не хочу?

– А… что… случилось? В чём дело?.. – тоненьким голоском спросила я, едва‑едва находя силы для того, чтобы подняться с пола.

Все кости разве что не трещали, а поторапливаться я и подавно не могла. Хорошо, что вообще ещё была способна двигаться.

– Твоя работа с тряпками на сегодняшний день закончена.

– О, – только и смогла сказать я, задыхаясь от быстрой ходьбы. – Но… разве отдых не в четыре утра?

Отсидев ногу, я теперь прихрамывала и никак не поспевала за спешащей по коридору Лаской, где чуть ли не в каждом углу обжимались девочки то с какими‑то наёмниками, то с кем‑то из людей Майорана.

Остановившись перед крепкой деревянной дверью, старой, но с сохранившейся резьбой, Ласка чуть приподняла бровь. Посмотрев на меня, она колко улыбнулась.