Имелась одна проблема. Постоялые дворы находились в посёлке имени Степана Разина. Ночевать там было не безопаснее, чем у вехобитов в Спарте или деревне Восток у Глухого озера.

Раскатав на привале карту, Щавель, Литвин и десятники изучали диспозицию противника. Разбойники выбрали деревню в полутора верстах от большой дороги местного значения, рассекающей лес напрямик. Даже пеший дозорный вовремя донесёт о достойной внимания подводе, а то и купеческом караване, отважившемся проникнуть в Саранск или из Саранска на Великий тракт. Не говоря уж о таких сельскохозяйственных центрах, как Совхоз «Красный Коноплевод» или Ромодановский Махоркосовхоз, после Большого Пиндеца ставших экономической опорой края. Впрочем, сами города были укреплены стенами и представляли собой неприступные для грабителей цитадели. Великий тракт отстоял от посёлка на двадцать вёрст крепкой грунтовки. Она проходила через населённый пункт, где практически в каждой избе водилась босяцкая семья, либо малина с катраном и шмарами.

– Неудивительно, что они здесь прижились, – вздохнул Литвин.

«Небо ясное, а ласточки низко летают», – подумал Щавель и сказал:

– Рискнём, чтобы не промокнуть?

Ночью лил дождь, но днём распогодилось. Было сыро. Карп засопел и пробурчал:

– Нельзя рабов простужать, издохнут, падлы, – запустил в патлы пятерню, дабы разогнать мысли и всю остальную живность, поскрёб грабками, с сомнением позырил вдаль, где лежала развилка дорог в одинаково плохих направлениях. – Только не свежий воздух! Светлейший князь убыли по глупости не потерпит, осерчает дюже. Рискнём.

В посёлок имени Степана Разина работорговый караван вошёл, неся отишие тревожного ожидания. Как гнетущая туча над урожайным полем, готовая разродиться грозой и градом, внушает крестьянам отчаяние и ненависть к силам небесным, так и новгородский ОМОН, появившийся в бандитском гнезде, внедрял в чёрные сердца душегубов бессильную злобу пополам с зубовным скрежетом. Исступление криминального элемента в любой момент было готово выплеснуться в истерику с поножовщиной, но не на солдат, а на босоту в воровском вертепе, куда урки привычно нишкнули, как тараканы под половицы.

Следуя вдоль невольничьей колонны, кадровая пехота и новгородский ОМОН держались осмотрительно и с опаской. От разбойников запросто ожидали получить пулю в живот или картечь между глаз. Это были не мирные протестующие. Разгонять безоружную толпу – одно удовольствие, а штурмовать блатхату с бандюгами, каждый из которых при стволе, – совсем другой коленкор. Впрочем, зачищать разбойничий посёлок приказа не было. Сами же ухари к отряду близко не подойдут. Многосотенный невольничий караван внушал почтение. За звоном конвойных цепей, бесконечными рядами едва влачащих ноги пленников и стерегущими рабов пехотинцами и всадниками чувствовалась такая могутная сила, которой хотелось уступить дорогу, не задумываясь. Но это не значило, что злодей упустит случай всадить заточку в бок служивому человеку, если выпадет возможность встретиться с ним в тёмном переулке.

Посёлок, через который проходила дорога к Великому тракту, располагал значительным числом постоялых дворов. Заплатив за крышу, любой купец мог найти приют невозбранно. Его могли ограбить на следующий день, но только не в самом посёлке, где он заплатил за покой, а по дороге. За каждым двором был свой смотрящий, который не только собирал с хозяина деньги в свой карман, но и засылал на общак. Смотрящий решал вопросы с ворами и не отказывал никакому постояльцу, москвичам ли, татарам или омоновцам. Бабло рулило. Общак был святее всех святых тем.

Работорговцы выбрали огромный постоялый двор, удачно пустующий. Набились туда со своим живым товаром как сельди в бочку. Оккупировали стоящие рядом избы со всеми дворами. В посёлке всё было «за боюсь», кроме услуг кабацких и гостиных. Ратникам не отказывали. Места в тепле и сухости хватило на всех. Рабов развели по хлевам и сараям. Запирая ворота, Карп произносил древнюю формулу Охраны:

– Внемлите, невольники! Вы переходите в распоряжение ночного конвоя. За время нахождения под стражей запрещается: курить, левитировать, открывать порталы, нарушать целостность крыши, стен, пола, менять силу земного тяготения, творить молитвы неведомым богам и Ктулху, возжигать огонь, призывать животных и призраков, допускать нарушения хода времени и внутреннего распорядка. При невыполнении требований ночной конвой имеет право применить магическую силу и спецсредства. При побеге конвой применяет оружие без предупреждения. Слава России!

– России слава! – в один голос выдыхали рабы, повинуясь силе заклятия.

Приютивший их шикарный двор «На стрежень!» пах сырым деревом и желтел новой сосной. Карп заметил, что дома в квартале тоже не успели потемнеть. Видать, горели все разом. Пожары в разбойничьем посёлке причиняли ущерба примерно столько же, сколько регулярные зачистки усиленной войсками жандармерией, если у правительства Великой Руси возникал интерес к борьбе с бандитизмом. Однако олигархия заботилась только о столичном рынке, пуская на самотёк и откуп всё прочее. Великорусская беспредельность простиралась именно отсюда, но и она не могла сравниться с вольницей Проклятой Руси, весёлой до жути.

Караваны торговцев преодолевали всё. Купец, разок прошедший от Сыктывкара через Сарапул и Сызрань до Саратова, мог сказать, что видел жизнь.

Ушлые басурманские торгаши повидали больше, чем жизнь. Они бродили всюду и скупали движимое имущество, какое могли увезти на возу или увести своим ходом. Именно такой караван расположился в другом конце посёлка. Заслали не вызывающего подозрений русого сероглазого татарчонка разнюхать о полчище варваров. Парнишка проник во двор, каким-то образом обойдя фишку, незаметно покрутился возле кухни, перекинулся парой слов с посудомойкой и смылся, а потом «На стрежень!» пожаловала делегация.

Постучали в ворота и по-человечески попросили доложить своему начальнику. Карп приказал впустить, засуетился, пригладил волосы гребешком, смоченным квасом. Одёрнул одежду возле зеркала и вышел встречать коллег.

– Поналетела вражья сила, – роптали дружинники, косясь на басурманских купцов.

Они пришли, важные, невозмутимые, все как один плечисты, с брюшком. Широкие лица с печатью каменного спокойствия – только стегнёт по сторонам быстрый осторожный взгляд, мигом выпасет, взвесит и оценит. Караванщика с подручными Карп знал. Они были родственниками из Туркменабата.

– Гурбангулы! – обрадовался он. – Бекдурды! Оразтач! Солтан! Атанепес!

– Ещё слово, и он вызовет Ктулху, – негромко сказал Ёрш, и новгородцы хмуро кивнули, без приязни наблюдая гостеприимство своего начальника к явным чуркобесам.

Пришельцы были одеты по-восточному: розовые джинсы, синяя джинсовая куртка поверх фиолетовой или чёрной футболки, красные мокасины. Караванщик Гурбангулы был обряжен в статусный чёрный кожаный плащ до пят. Ратники дивились на экзотику, и каждому было любопытственно, каково будет смотреться, ежели на себя такое напялить.

Шутили, скалясь:

– Отгадай загадку, почему басурманин упал? – вопрошал Вторяк у Третьяка, когда туркмены проходили мимо.

– Потому что ноги колесом, – отвечал братец, чтобы пришельцы слышали.

– Не угадал. Ещё попытка.

– Потому что обувь шил криворукий сапожник? – спешил, не раздумывая, Третьяк, пока азиаты были рядом.

– Упал, потому что верёвка оборвалась! – заржал Вторяк, а за ним Первуша и все остальные ратники.

Туркмены сделали вид, что сказанное пролетело мимо ушей. От сторожевых псов новгородского князя иного не ждали, а дружинники смотрели на врага недовольно, свирепо, но в то же время как-то грустно и с недоумением. Был бы приказ – порвали вмиг, однако находились они в чужих владениях, управляемых законом максимального благоприятствования купцам. Великая Русь не отличалась духовностью. Здесь были рады любым торговцам, лишь бы деньги притекали в страну.

И туркмены взошли на крыльцо постоялого двора.

Лестница скрипела и прогибалась под ногами полудюжины дородных мужей, когда Карп вёл гостей в нумер наверху, который занял со своими подручными. Гаркнул половому подать чаю. Расселись на койках, закрыли дверь. Туркмены обменялись быстрыми взглядами. Оразтач выудил из внутреннего кармана стеклянную флягу зелёной конопляной настойки. Атанепес вытащил серебряные стаканчики-напёрстки.