– Под крышей никто не видит, – пробормотал Гурбангулы ритуальную отмазку от небесного покровителя, который должен был взирать на них с высот горних и подмечать косяки. Наивные степняки считали, что бог не унюхает перегара, когда они выйдут на улицу, или не обратит внимания, что в дом его слуги заходили трезвые, а выползли на бровях.

– За встречу! – молвил тост Карп.

Адская настойка горчила. Половой обернулся с чаем и маковыми плюшками на заедку, кои не успела пожрать рать. Работорговцы повеселели. Завели разговоры за жизнь – кто куда удачно сходил, что полезного привёз и с какой прибылью сбыл. Про брани, про дороги и прочую историю с географией. Караван туркменабадцев в этом сезоне окучивал Тринадцатый регион в пользу Орды. Перезимовали в Бугульме, набрали коноводов и охрану из татар да подвязались обходить лесными дорогами сёла великорусские, приобретая у всех желающих всё ненужное, что они хотели сбыть, да не могли сыскать покупателя. Туркмены шустрили изо всех сил. Кони, рабы, дети, бабы – имущество спорое. Не уследишь, мигом найдутся охотники прибрать к рукам. Подобный караван универсалов гулял по областям Саранским и Тамбовским далеко не один.

Это было в традиции басурманской – наезжать на Русь с деньгами, а уезжать с пополнением. В мировом центре работорговли дела велись чинно и благопристойно. Купцы из дальних земель беспрепятственно сновали от деревни к деревне, ведя торг. Хозяева охотно расставались с работниками, родители сбывали с рук детей, мужья – жён, жёны – мужей, в зависимости от того, кто у кого в семье главный, а заодно скотину и ценные предметы культуры и искусства по взаимному согласию и к обоюдной выгоде сторон. Руководствуясь принципом «чтобы купить что-нибудь ненужное, нужно сначала продать что-нибудь ненужное», туркменабадцы затарились на оптовой базе в Бугульме слесарными поделками знаменитого ордынского качества и успешно сбыли дефицитные безделушки по Великой Руси, а сейчас набирали рабов помоложе для отправки в Самоцветные горы.

Половой обновил самоварчик. Судачили, утирая пот полотенцами. Наконец, Гурбангулы наклонился и, хитро подмигнув, спросил:

– Есть чо?

Карп вздохнул, растирая грудь. Прогудел, исполненный скорби вселенской:

– Заказал светлейший князь Лучезавр работников для Святой Руси. Ходили мы, ходили, да по-прежнему недобор.

– Какой недобор, когда сараи ломятся? – резонно подметил Гурбангулы.

Наступило время предлагать товар подобающим знатному работорговцу для знатного работорговца образом.

– Массовый подбор рабочей сетки осуществлён на восемьдесят восемь процентов. Полно незакрытых вакансий! – поплакался Карп. – Ресёрчинг гнилой. Толку-то, что сараи ломятся, если квалификация рек-рутов ниже плинтуса. Девяносто пять процентов – идиоты.

– Ты цифрами думаешь, а ведь они же люди! – воскликнул Гурбангулы. – Чувствуют, думают, надеются.

– Без надежды надеются. Из-под моей охраны не сбежишь. В остальном ты прав. Люди – они разные. Я бы тебе гениев отдал и дизайнеров…

– Не-не, дизайнеров не надо!

– …да Щавель всех перебил, на твоё счастье, – докончил Карп. – Оставил одну чернь.

– Э-э, чернь… – протянул Гурбангулы. – Придётся брать себе в убыток.

– Зачем тебе всякое добро? Оставим его князю, – отказал Карп. – Я тебе лучше детишков отдам по сходной цене. Дети – цветы жизни!

– Зачем мне дети? Их только убить или отпустить, – скривился Гурбангулы. – Два-три в хозяйство, а в обоз не больше десятка. Сил много, ума мало, они шустрые – не уследишь. Нежные очень. Издохнут ещё по дороге.

– Дети – это будущее! – наставительно молвил Карп. – Через год-другой в силу войдут и ещё тридцать лет проработают, если кормить. Я ж не грудных торгую, а хороших, годных.

– У меня вакансии с минимальным количеством требований в Самоцветные горы, – сказал Гурбангулы. – Куда плодить детей подземелья? Сам знаешь, скапливать малолеток нельзя. Когда их много, они звереют и становятся неконтролируемыми. Дети не нужны.

Опрокинули ещё по рюмке конопляной настойки. Приходнулись. Захорошело окончательно. Когда работорговцы, мечтательные, спускались по лестнице, трапезную огласило хоровое пение гимна Самоцветных гор:

Здесь вам не поверхность,

Здесь климат иной.

Ползут мокрицы одна за одной

В стволе за камнепадом идёт камнепад.

Сделка состоялась.

Солтан привёл на подмогу наёмную татарву. Татарва принесла арканы, коими дикие башкорты ловят диких мустангов и беглых рабов, а также тонкую конвойную цепь с замочками, и Карп начал поочерёдный обход хлевов. Заскрипели ворота. Злые, чёрные, бородатые татаровья врывались и выхватывали из рук отчаявшихся матерей маленьких, беззащитных, с огромными доверчивыми голубыми глазёнками детишек. Они набегали при полном попустительстве русских ратников, наблюдающих за чинимым произволом с безразличием скотоводов, приведших овец к придорожной шашлычной «У Гагика».

Карп продал всех. Даже злобный кривой мальчик, откликавшийся на погоняло Тёма, нашёл своё место в цепи юных дарований. Рослый, крепкий для своих лет, он имел возможность, пусть и с натяжкой, сделаться другом сурового уральского шахтёра из Самоцветных гор. Тёма был переодетый москвич, добежавший до Нового Майдана и там пленённый новгородцами. Сам того не ведая, Карп всё же впарил наивному туркмену гения и дизайнера, да не простого, а трёхсотлетнего. В ближайшие годы штольни Самоцветных гор ожидала перепланировка и обустройство напольной навигацией, в том числе и на басурманских языках, чтобы незаметно и удобно повысить эффективность горнорудных работ и тем самым увеличить производительность труда невольников.

Вздохи замученных матерей («Слава Ктулху, прибрали тебя чурки…») и крики рабов («Огольца, огольца-то ловите!») витали над косматыми кочанами басурман. Новомайдановцы, смеясь, расставались со своим будущим.

Скованные одной цепью детишки выстроились на улице возле ворот «На стрежень!», чтобы отойти к новому хозяину. Карп собирался посетить гнездо туркменобадцев – получить причитающуюся плату и откушать сочнейшего пилава, который аккурат пос-пел к завершению сделки. С конопляной настойки пробило на жор.

– И чего же ты удумал?

Ледяной голос Щавеля, невесть как очутившегося за спиной, заставил знатного работорговца сбавить ход.

Карп медленно обернулся. Старый лучник стоял недвижимый и наблюдал за чинимым гешефтом с бесстрастностью гранитной статуи.

«И с каменной беспощадностью», – пришло на ум работорговцу.

– Нарвали с грядок цветов жизни по скаредности ненасытной, да по хищническому скопидомству, и что теперь прикажешь с ними делать? – пробухтел Карп. – Я их сбагрю всех. Пускай татарва сама с ними валандается как хочет.

– Десятину не забудь заслать. И ещё половину суммы я у тебя реквизирую во имя светлейшего князя, на нужды операции, – голос старого лучника прошелестел, как сыплющийся песок.

– Зашлю, – буркнул Карп, не решаясь больше ничего говорить, чуя, что сейчас каждое его слово на вес золота.

– За мудрость и дальновидность в деле финансирования похода объявляю благодарность.

– Слава России! – только и сказал знатный работорговец, затем поспешил отвалить, пока хотя бы четыре части из десяти от денег остались при нём.

Просекая их движуху, Лузга засобирался. Ружейный мастер скучал в битком набитой трапезной. Он вытряхнул из кармана мелочишку, посчитал и нашёл, что всё не так и плохо. Могло быть лучше, если сыщется собутыльник, у которого водится монета. Лузга подкатил к Михану:

– Лучше сидеть в маленькой и тёмной пивной, чем работать на большом и светлом заводе, верно я говорю?

– Верно, – признал сын мясника, о заводах только в книжке читавший.

– Если так, собирайся в кабак. Похряли в маленькую тёмную пивную, а то мне завтра топать на большой и светлый завод, – Лузгу передёрнуло при воспоминании о белорецкой промышленной зоне. – Зальём… Завьём горе верёвочкой.